Ёсико
Шрифт:
Рыдания Ри постепенно затихли. Большие глаза засверкали тем особым сиянием, которое меня всегда восхищало, светом надежды и добра.
— Я хочу еще раз встретиться с господином Кавамурой, — сказала она непреклонным тоном.
— Встретишься, — заверил я ее.
— Когда?
— Это можно устроить очень легко, — ответил я.
Она начала беспокоиться. А как же контракт с Маньчжурской киноассоциацией? И что скажет Амакасу? Я сказал, что сам поеду в Синьцзин и лично обо всем позабочусь.
— Спасибо, дядя Ван, спасибо! Я всегда знала, что на тебя можно положиться. Ты один такой…
И в этот
Сказать, что Амакасу пришел в ярость, — значит не сказать ничего. Он страшно напился — таким пьяным я не видел его никогда. Официантки в «Павильоне Южного озера» в ужасе разбежались, когда он перевернул стол, разбросав и разлив по татами еду и напитки. Спотыкаясь, он прыгал по комнате, как взбесившийся зверь, стучал кулаками в стены и крошил вдребезги весь фаянс, попадавшийся ему на глаза.
— Я застрелю этого ублюдка Кавамуру! — вопил он. — А потом и о тебе позабочусь!
Но несмотря на весь шум и гам, Амакасу понимал, что потерпел поражение. Правительство в Токио уже одобрило производство нового фильма в честь столетия со дня окончания Опиумной войны. Азиатская киноассоциация была готова его снимать, а идею участия Ри в картине поддерживал сам генерал Тодзё. Фильм об Опиумной войне должен был убедить китайцев, что мы вместе боролись против белой расы. Кроме того, у Ри Коран не было поклонника влиятельнее, чем генерал Тодзё. Он даже заявлял, что хочет основать Клуб поклонников Ри Коран в Токио, чтобы соперничать с клубом в Синьцзине. Да и вообще, Тодзё никогда не любил Амакасу. А решениям генерала не могли перечить ни сам Амакасу, ни вся его Квантунская рать.
Наконец ярость вымотала Амакасу — и он открылся для меня со стороны, какой я в нем раньше не замечал. Со слезами на глазах, он захныкал как дитя, словно забыв о моем присутствии:
— Как она могла?! После всего, что я сделал для нее! Или молодежь больше ничего не понимает в преданности?
Я ответил ему как можно убедительнее, что дело тут не в предательстве, просто нужно помочь Ри Коран выжить. Она должна выйти на большую сцену. Не знаю, дошли до него мои слова или нет, но он тяжело опустился на пол, продолжая жалобно стонать:
— Но ведь ее сцена здесь, в Маньчжоу-го! Мы строим Новую Азию прямо здесь, в Синьцзине, и это большая сцена!
Я оставил его распростертым на татами. Больше сказать было нечего. Даже на холодном утреннем воздухе за воротами «Павильона Южного озера» его стоны все стояли в моих ушах. Мне было жаль его. Сердце этого человека было искренним, но он не понимал, что есть другой мир — новый, громадный. Ему выпало быть простой лягушкой в колодце. И никогда не приходило в голову, что Ри Коран значила куда больше любого из нас и что вспоминать ее будут еще многие годы после того, как нас с Амакасу поглотит бесконечная черная мгла.
21
Возможно, мне следовалоэто предвидеть, но, думаю, такое чутье не дано никому. Громкий стук в дверь, когда ты меньше всего этого ожидаешь; мужчины в гражданской одежде, которые роются в твоих вещах, швыряют на пол книги, вспарывают мебель, конфискуют письма, пока ты стоишь беспомощный, а когда все кончено, заталкивают тебя в машину без номеров, все это время поджидавшую на
Камера, которую я делил с двумя другими японцами, была хотя бы чище тех, где сидели местные или иностранцы. Кормили нас водянистой овсянкой из жестяных мисок, которые не передавали, а скорее закидывали в камеру, что очень развлекало охранников, занимавших очередь, чтобы посмотреть, как вконец отчаявшиеся аборигены пытаются слизать кусочки варева с загаженного пола. Разговаривать друг с другом не разрешалось, и с утра до вечера нас заставляли стоять на коленях. Я так и не узнал, кем были мои сокамерники. Наверное, спекулянтами с черного рынка или какими-нибудь подрывными элементами.
Начало следствия могло бы принести какое-то облегчение, если бы не тупость следователей. Нет ничего хуже сильной физической боли. Я своими глазами видел, что вытворяли с людьми сотрудники нашей Специальной полиции. Даже если их жертвы и выживали, жить им уже явно не стоило. Мною же занимались специалисты из отдела идеологических преступлений. Мой следователь был красивым хищником с пижонски зачесанными назад волосами — типаж, который при других обстоятельствах вполне мог бы управлять борделем средней руки. Я боялся худшего, но на самом деле, кроме шлепков по лицу и затрещин, физического насилия ко мне не применяли, по крайней мере вначале. Куда страшней оказалось то, что мои следователи были просто катастрофическими занудами.
Представьте, что вас засунули в купе поезда с невероятным занудой, да не на час-другой, а на многие сутки, и этот засранец все зудит и зудит, ноет и ноет без остановки, да к тому же обладает над вами безграничной властью в любой час дня и ночи. И потому мне приходилось выслушивать этого урода, этого самодовольного пидора, читавшего мне лекции о патриотизме и моральном поведении. Основной его задачей было заставить меня сознаться в преступлениях, которые я просто не мог совершить. Одним из таких преступлений было мое «декадентское поведение», которое «противоречило этике военного времени». Признание в этом я с легкостью подписал. Но признаваться в «шпионаже» или в «заговоре с целью подрыва нашего государственного устройства» мне совершенно не улыбалось. Когда же я просил предъявить доказательства моей шпионской деятельности, мне тут же прописывали затрещину и говорили, что я сам лучше других должен знать все детали. Эта игра, которой, казалось, не будет конца, могла продолжаться часами.
Время от времени от вставал из-за стола, подходил к месту, где я сидел, привязанный к стулу, и орал мне в ухо:
— На чьей ты стороне?! Ты, гребаный шпион косоглазых! Ты, долбаная марионетка вонючих китаёз! Ты, дегенеративный блядун и наркоман! Ты, позор японской нации! Как можно выиграть войну, если кругом такие извращенцы, как ты?
Я сказал:
— Я — японец, и воюю за единство Азии.
Его кулак врезался в мои и без того распухшие губы. По подбородку опять побежала кровь.