Ёсико
Шрифт:
Но этот вопрос не поднимался, когда Исаму, после многих месяцев работы, за которую он не получил ни цента, представил свои эскизы Городскому строительному комитету Хиросимы по созданию Мемориала мира, в который входили знаменитые люди из правительства и архитектурного сообщества. Тангэ расхвалил эскизы Исаму за их смелость и ясность. Им обоим просто не терпелось начать строительство. И казалось, теперь этому уже ничто не могло помешать. Но что-то конечно же помешало. Официальное письмо от комитета было передано Тангэ, который и принес эту новость Исаму. Его проект был отвергнут, поскольку данное предложение, выражаясь словами джентльменов
Исаму был уничтожен, но слишком горд, чтобы спорить открыто. В домашней обстановке я мог наблюдать, как его некогда горячее желание изменить Японию медленно исчезает. Этим можно объяснить и случай с пластиковой туфлей, печально известный среди тех из нас, кто оказался вовлеченным в жизнь Ёсико. Я как раз был у них там, в Стране грез, когда все это случилось. Стоял душный летний вечер, когда потеешь, даже если сидишь без движения. Исаму и я пили холодное саке из деревянных чашек. Ёсико еще пропадала на съемках. Она уезжала где-то в половине шестого утра на студийном «паккарде». И редко возвращалась раньше девяти или десяти вечера.
Исаму пребывал не в лучшем настроении и все время возбужденно рассуждал о том, что в Японии не понимают его искусства. Сначала японцы приветствовали его как спасителя, известного американского художника, который проделал такой длинный путь из Нью-Йорка, чтобы научить японцев, как стать современными. А теперь негодуют из-за того, что он попытался их убедить в том, что их собственные традиции гораздо ближе по духу к современности, чем все их третьесортные подражания тенденциям Запада. «Я же не интересуюсь экзотикой, — говорил он, и его темные глаза горели убежденностью и страстью. — Я просто рекомендую им заглянуть в собственные души. Знаешь, проблема с японцами в том, что они единственные, кто ничему не учится у Японии».
Последние лучи солнца окрасили пейзаж в розовый цвет, словно рисовые поля засыпало цветками вишни. Вдали показалось маленькое белое пятнышко, которое стало медленно приближаться к нам. И оказалось «паккардом» Ёсико. Она вошла на веранду и, вздохнув с облегчением, скинула с ног голубые пластиковые шлепанцы.
— Наконец-то я дома! Какой длинный день, я так измоталась… Мои ноги меня просто убивают. У нас есть холодный ячменный чай?
Исаму смотрел на ее ноги и молчал. Он даже не ответил на ее приветствие. Я решил было, что он все еще погружен в свои мысли о японском искусстве.
Ёсико аккуратно поставила сандалии у входа и собралась идти на кухню готовить чай. Я предложил помочь ей. Нет, не надо, сказала она. И тут в мозгу у Исаму что-то щелкнуло, как будто распрямилась пружина, которую слишком долго сжимали.
— Эй! — закричал он Ёсико. — А ну, вернись!
— Сперва приготовлю чай, — ответила она.
— Вернись немедленно! — завопил он. Я никогда не видел Исаму в такой ярости. Это выглядело так, будто он подражал припадкам Намбэцу, только сильно переигрывал.
Ёсико, побледневшая и взволнованная, вернулась на веранду:
— Что такое?
Он ответил по-английски:
— Ты думаешь, твою мать, что надеваешь?
— Что ты имеешь в виду? Это же мое обычное летнее кимоно. Которое тебе нравится.
Несмотря на заметную усталость, она улыбнулась, готовая угодить ему.
— Я имею в виду это барахло! — Исаму нагнулся, поднял с пола пластиковые шлепанцы и с размаху запустил их подальше, в рисовую межу, где они медленно утонули в грязи. — Как ты можешь входить в дом в этой пошлой пластиковой дряни на ногах? У тебя что, совсем вкуса нет? Это просто мерзость и кощунство! Это удар по всему, что я пытаюсь совершить в твоей жалкой стране!
Сначала она смутилась, потом потеряла дар речи, и, наконец, настал ее черед впасть в ярость.
— Ах, так теперь это моя страна, вот оно как! Что же ты все время хвастался, что ты японец? А если ты иностранец, какое тебе дело до моих сандалий? Если из пластика, значит, уже американские, так, что ли? Давай-ка я тебе кое-что покажу…
Она вытащила из сумки пару традиционных японских сандалий из соломы, сплошь покрытых бурыми пятнами.
— Я ношу их, чтобы сделать тебе приятное, господин Японская Традиция. А теперь взгляни, что они делают с моими ногами! — Она сорвала пластырь с левой ступни и показала нам отвратительную рану, гноящуюся по краям. — Я не то что ты. Я — настоящая японка. Почему я должна калечить свои ноги только ради того, чтобы это доказать? Вот что я тебе скажу: ты — действительно типичный американец, и тебе никогда не понять наших чувств.
Мне очень хотелось исчезнуть, но случая не представлялось.
— Останься, — попросила Ёсико довольно решительно, когда я промямлил, что мне, пожалуй, пора возвращаться в Токио.
Я не хотел обижать ее и остался, молчаливый и стеснительный свидетель их семейных бед.
— Ты думаешь, свой драгоценный заказ в Хиросиме ты потерял из-за дискриминации? — спросила Ёсико, чей гнев никак не унимался. — Это была не дискриминация! Это были твои дурные манеры. Я просила тебя взять подарки, когда пойдешь на встречу с членами комитета. Они были очень обижены. Я знаю. Я же была там, помнишь?
Исаму, все еще не пришедший в себя от истерического припадка, презрительно фыркнул:
— Какие подарки ты имеешь в виду? Это была профессиональная работа. Я не просил у них одолжения. Что мне нужно было сделать, как ты думаешь? Взятку им дать? Это полная чепуха!
Немного успокоившись, но все еще с металлическими нотками в голосе, которых я почти никогда не замечал у Ёсико, она ответила:
— Да ты никогда и не поймешь. Никто не говорит про взятки. Мы говорим о доброжелательности, обычаях, о традиции.Из тебя же ключом бьют теории о наших традициях. Но душой ты их не понимаешь. Ты думаешь только головой, как самый обычный иностранец…
Будь со Страной грез все в порядке, думаю, эта буря закончилась бы сама собой, как говорится, на супружеском ложе и с виноватыми улыбками поутру. Но этого не произошло. Ёсико удалилась в спальню, Исаму вернулся в мастерскую, а я провел всю ночь, то погружаясь в сны, то опять просыпаясь. Один из тех снов я запомнил очень четко, уж очень он был необычный: я захожу в бар совершенно голым. Бар этот чем-то напоминает «Послеполуденный отдых фавна» — возможно, поддельными столами под французскую старину. Зал кишит мужчинами в кимоно. Один из них — Намбэцу, он руководит чайной церемонией. Я хочу принять в ней участие. Но меня никто не слушает. Присутствующие не обращают на меня внимания, словно меня вообще нет.