Эскейп
Шрифт:
Ногти скребут по мягким стенам, не оставляя следов – вчера мне их остригли практичеcки до самого мяса. Сразу после тoго, как напичкали успокоительным. Слышала, как эти сволoчи насмехались надо мной – над полуживой девушкой, которую лишили возможности двигаться, но не лишили способности слушать, смотреть… Смотреть на скалящиеся в бесчеловечных улыбках лица. Слушать, какая я жалкая, никчёмная…
Лязг засова раздаётся снаружи. Вздрагиваю.
Гремит связка ключей, слышатся голоса.
Вжимаюсь в угол, обнимаю колени руками и задерживаю
Голубой… Этот цвет я тоже ненавижу.
– Ханна? – фальшиво улыбается женщина-санитар, будто умиляясь забавному личику трёхлетнего ребёнка. – анна, милая, к тебе пришли.
А вчера эта сука называла меня жалким отбросом общества.
– Ханна?
– повторяет, подходя ближе.
– Ты меня слышишь, милая?
Склоняется ко мне, выставляя напоказ огромные отбеленные зубы. Поднимаю голову, растягиваю пересушенные губы в ответной улыбке и плюю в лицо этой стерве.
«О, да… я же вижу, как тебя перекосило! Давай! Чего молчишь? Скажи, какая я дрянь! Отвесь мне пощёчину! Ударь по рёбрам! Давай! Чего ждёшь?! Тебе же это нравится!»
– ХАННА! – громкий, басистый голос раздаётся у двери,и мне становится ясна причина такому удивительно покладистому поведению санитарки. Само чудовище явилось ко мне в гости! А чудовищ боятся все… даже коровы с лошадиными зубами.
– Всё хорошо, мистер Прайс. Ханна видимо сегодня не в лучшем расположении духа.
– Точно. Вчера надо было приходить, – мрачно усмехаюсь. – Вчера я вся светилась от счастья.
Тяжёлые ботинки мягко ступают по полу; санитарка отодвигается в сторону, уступая чудовищу дорогу, и мне в лицо устремляется властный, свирепый взгляд холодных голубых глаз.
Хлопок. Щеку обжигает огнём. Голова разворачивается в сторону. Прижимаю ладонь к горящему пятну на лице, оставленному тяжёлой ладонью Мэтью Прайса – моего отца, и до боли сжимаю зубы, чтобы не проронить ни слова в ответ.
– Кто учил тебя манерам, девчонка?! – утробным, угрожающим рычанием.
«Ты!»
Молчу.
– Быстро извинись перед Оливией!
– Извини… те, - цежу сквозь зубы.
– Всё хорошо! – хлопая ресницами, заверяет та, а у самой скулы от злости сводит.
– Поднимайся, - отец хватает меня за локоть и рывком вздёргивает на ноги, которые тут же подкашиваются от слабости и меня ведёт в сторону. Оливия подхватывает меня, будто добрая нянечка, обнимает за талию и мягко похлопывает по плечу.
– Она почти ничего не ест. Нам пришлось кормить её через капельницу. Плюc – приём лекарств был всего полчаса назад,так что не удивляйтесь, мистер Прайс,такое состояние – норма. Через час-полтора ваша дочь окрепнет.
– Хорошо, - отрезает отец равнодушным тоном и отводит взгляд в сторону в тот момент, когда наши взгляды пересекаются. Негромко прочищает горло, заводит руки за спину,так чтo ткань дорого пиджака натягивается складками на объёмном животе,и кивает в сторону двери.
–
***
И мы едем домой. На папочкином блестящем, чёрном «Мерседесе» s-класса. Сегодня он сам за рулём. А, ну да – доходы с его бизнеса с некоторых пор больше не позволяют такую роскошь, как личный водитель, как аренда небоскрёба под офисные помещения, равно как и посещение элитных ресторанов во время каждого из приёмов пищи. Со времён реформации папоча вынужден во многом себе отказывать. Бедный-бедный папочка. Денег вот на психушку не пожалел.
От запаха кожаного салона вперемешку с хвойным освежителем воздуха, к горлу подкатывает тошнота. возможно тошнота подкатывает из-за лекарств, которыми меня напичкали утром. Но скорее всего причина ей – чудовище, сидящее за рулём и бросающее на меня недоверчивые взгляды через зеркало заднего вида: видимо думает, что я способна каким–то образом разблокировать дверной замок и прыгнуть под колёса встречного автомобиля. И он полный идиот, если считает, что я на это способна. Мне дорога моя жизнь… какой бы она ни была. Я не хочу умирать . Я не готова. Но самoе ужасное, что и бороться сил не хватает.
– Хана, нам надо поговорить, – пытается смягчить свой жесткий, прокуренный сигарами голос. А я продолжаю смотреть на проплывающие за окном гoродские улицы, залитые летним солнцем, наконец наслаждаясь палитрой красок, по которой так скучала. Не то что бы я люблю этот город – я люблю движение. Движение создаёт видимость свободы.
– Ханна? Ты… ты же не держишь на меня зла, верно?
Молчу. И не потому, что ответить нечего, а потому, что моему отцу плевать на любой мой ответ, если только это не: «Конечно, папа», «Я согласна, папа», «Ты прав, папа».
И мало какое значение имеет причина, по которой он отправил своего единственного (по крайней мере, признанного) ребёнка в психушку. Значение имеет лишь то, что это пошло мне на пользу – отца не переспорить, можно даже не пытаться. Да и глупо пытаться переспорить настолько жестокого человека, как он. Когда–то у отца было столько власти, что некоторые его подчинённые боялись дышать в его присутствии. Некоторые его долники попросту пропадали без вести, а некоторые партнёры по бизнесу резко становились банкротами. Единственный добрый поступок за всю его жизнь, тот, когда он вытащил мою мать из грязи, когда узнал, что она беременна, женился на ней и обеспечил всем необходимым.
– сли бы не твоя фобия, я бы и не вздумал прибегать к таким мерам, Ханна.
– Видимо думает, что это звучит мягко и сожалеюще, но нет… голос моего отца не умеет так звучать .
н отправил меня в психиатрическую лечебницу, когда многие из существующих фобий поставили под вопрос угрозы для будущего человечества. Изначально ООН учитывались лишь серьёзные генетические и неизлечимые заболевания. Но чем больше времени проходило, тем длиннее становился «список». И вот не так давно под сомнение попала и боязнь темноты.