«Если», 2002 № 03
Шрифт:
— Она происходит из рода самого императора Монтесумы [3] .
Вежливый способ объяснить, что она очень знатна, но и только.
Ни положения, ни титула, ни состояния. Родственница-компаньонка Три Цветка, выбранная, возможно, за имя и ранг, возвышающий ее над слугами, хоть и ненамного. Но молодая аристократка могла привязаться к такому существу, особенно если ее родная сестра была красивой, бессердечной и пустоголовой.
Я тряхнул головой, стараясь вернуться к действительности.
3
Правитель
— Значит, тут не совсем то, что вы думаете. Лучше возвращайтесь домой и ждите известий.
— Я желаю, чтобы ее нашли!
— Воображаете, будто стоит мне щелкнуть пальцами, и она возникнет из воздуха?
— Думаю, что ты можешь связаться со своими дружками, которые занимаются похищением людей.
— Они мои коллеги, а не друзья, и похищают исключительно за выкуп.
Тут мне в голову пришла весьма интересная мысль.
— Четыре Цветка — хорошенькая?
— Очень, — отрезала благородная леди, но, очевидно, тут же поняла мой намек, потому что смертельно побледнела.
— Думаю, ты прекрасно знаешь и содержателей борделей, — с холодной яростью прошипела она.
— Многих, — согласился я, ехидно улыбаясь. — Но мои знакомцы не настолько глупы, чтобы связаться с высокородной барышней, похитив ее прямо на улице средь бела дня.
«Разве что им хорошо заплатят. Или пообещают защитить от дядюшки Тлалока и его приспешников».
А вот эти соображения я не собирался высказывать вслух..
— У нее были любовники?
— Она была нетронутой, — заверила Три Цветка. — Горничная подтвердила это перед смертью.
— Поклонники? Легкий флирт?
— Я бы знала это.
— Вот как…
Я долго молчал.
— Я хорошо заплачу за возвращение Четыре Цветка.
Она полезла под плащ и швырнула чем-то в меня. Я инстинктивно увернулся, и об пол со звоном ударился кисет из оленьей кожи.
— Думаю, для начала этого хватит.
Я пинком отбросил кисет к ногам гостьи.
— Я берусь за это дело не ради денег.
Она впервые улыбнулась.
— Больше ты от меня ничего не получишь. Мой муж не сможет восстановить тебя в правах, а если бы и мог, я бы на этом не настаивала.
— В те времена, когда еще уважали порядок и приличия, вас бы раздели догола и били кнутом на всех площадях за то, что посмели явиться ночью к мужчине, да еще не родственнику, — усмехнулся я, задумчиво разглядывая ее. — Впрочем, такое и сейчас случается.
Она презрительно хмыкнула, накинула на голову мантилью и выплыла из комнаты. Уо, должно быть, встретил ее у двери, потому что я не услышал стука. Не успела она уйти, как я потянулся к текиле.
На следующий день я проснулся поздно, с распухшей головой, мерзким вкусом во рту и тошнотворным ощущением в животе, причем не только физическим. Дважды за последние дни мне пришлось иметь дело с призраками прошлой жизни, а это в два раза больше, чем я способен выдержать.
Переодевшись в чистые одежды, я наскоро проглотил холодную тамале, осевшую в желудке свинцовым комом, и поспешил на улицу. Скоро ворота рынка
Улицы вокруг рынка Огненного Цветка кишели носильщиками, рабами, женщинами и их служанками. Там и тут мелькали клетки с попугаями: клювы открыты, языки свисают, словно птицы погибают от жажды. Босоногая девчонка из рода Лягушек, едва достигшая брачного возраста, загородила дорогу на входе. На руках нищенка держала младенца с привязанными к голове деревянными дощечками, предназначенными для того, чтобы сплющить череп и добиться наибольшего сходства с земноводным, по имени которого был назван весь род. Заунывное бормотание попрошайки было прервано появлением увенчанного зеленым плюмажем аристократа со свитой. Нас обоих прижали к стене, но я быстро опомнился и последовал за процессией, замедлив шаг только дважды: когда аристократ остановился полюбоваться крохотной дочерью пуховщика, осторожно ощипывавшей тонкими костяными щипчиками перья с насаженной на железный вертел колибри, и возле татуировщика, создававшего подобие чешуи на красивом лице молодого человека.
Завсегдатаи рынка и покупатели постепенно расходились. Несколько торговцев уже закрывали палатки, а подметальщики принялись за работу. Я нырнул в лабиринт извилистых проходов между лотками, несколько раз огляделся, сориентировался и вскоре очутился возле узкого дверного проема, скрытого тростниковой циновкой, на которой еще проступало едва различимое под пятнами и царапинами изображение ягуара.
— Кто там? — прокаркал хриплый старушечий голос.
Я откинул циновку и ступил через порог в темноту.
— Пилигрим, алчущий мудрости и совета Матери Ягуара.
За спиной послышался шорох, словно кто-то расслабился, облегченно вздохнул, а возможно, и опустил оружие.
— Добро пожаловать, усталый путник, — откликнулся голос, на этот раз немного громче. Я направился ко второму проему, отодвинул занавеску и очутился лицом к лицу с Матерью Ягуара.
Она стояла на коленях перед низким глиняным алтарным столиком, бросая и перемешивая костяшки, чересчур мелкие для свиньи или оленя.
— Садись, сын мой, — пригласила она голосом куда более сильным и звонким, чем тот, который приветствовал меня у двери. — Что привело тебя сюда?
Она не поднимала головы, пока я не бросил на стол рядом с костяшками три серебряных монеты. Со старого, морщинистого, сплошь покрытого татуировкой лица на меня остро глянули живые, черные, пронизывающие, как обсидиановые наконечники стрел, глаза.
— Речь пойдет о девице по имени Четыре Цветка, высокорожденной особе, — начал я. — Говорят, ее похитили прямо с рыночной площади в последний день Оцелота. Семья разыскивает ее и будет благодарна за помощь.
Мать Ягуара кивнула.
— Я слышала эту историю, но ничего не знаю ни о девушке, ни о похищении. Никто из близких мне в мире духов тоже не ведает ни о чем подобном.
— Значит, личные мотивы? Похоть, возможно?
Мать Ягуара снова раскинула кости и покачала головой.
— Мне и моим духам ничего не известно, — повторила она.
Я задумчиво кивнул. Если платишь Матери Ягуара за сведения, и она взяла деньги, стало быть, скажет правду. А это означает, что и она, и ее окружение действительно находятся в неведении.
— Благодарю тебя за ответ, — сказал я, поднимаясь.
— А деньги? — напомнила старуха. Я положил на стол четвертую монету.