«Если», 2002 № 03
Шрифт:
— Я наследный принц. Выходи за меня, и ты станешь женой короля. Если счастье нам улыбнется, у нас родится сын, чтобы править страной после моей смерти. Но что бы ни произошло, я буду любить тебя вечно, потому что ты спасла мою страну от тягостной дремоты.
Разумеется, дочь грамматистки выбрала этого принца.
Опухшие от лени и расшевеленные всеми этими глаголами жители страны стали кочевниками, следуя верхом на лошадях по пыльным равнинам за стадами круторогого скота. Вторая дочь грамматистки рожала детей в повозках, смотрела,
Теперь рассказ возвращается к грамматистке. К этому времени ее третьей дочери исполнилось пятнадцать.
— Дом, с тех пор как мои старшие сестры его покинули, кажется почти пустым, — сказала она матери. — И мы почти всегда едим досыта. Но это не причина, чтобы я осталась дома, когда они ушли искать счастье. Дай же мне, что можешь, и я пойду своей дорогой. Все-таки одним ртом будет меньше.
— Ты самая прелестная и элегантная из моих дочерей, — сказала грамматистка. — А потому я даю тебе этот мешок с прилагательными. Возьми их и используй, как сумеешь. Да сопутствуют тебе удача и красота.
Третья дочь поблагодарила мать, поцеловала сестер и отправилась в путь с мешком прилагательных за спиной. Нести его было нелегко. В одном углу лежали слова вроде «розовый» и «изящный», которые почти ничего не весили, но зато трепетали. А другой угол камнями оттягивали «темный», «мрачный» и «ужасающий». И, казалось, не было никакой возможности уравновесить их. Третья дочь справлялась, как могла, и грациозно брела вперед, пока не пришла в унылую пустыню. День тут наступал внезапно — белое солнце выскакивало на безоблачное небо. Свирепый свет выбелял землю. Воды было мало. Люди тут жили в пещерах и глубоких каньонах, укрываясь от солнца.
— Наша жизнь — это голый камень, — сказали они третьей дочери грамматистки, — и смена дня на мрак ночи. Мы слишком бедны, и у нас нет ни короля, ни королевы, но мы отдадим самого уважаемого среди нас, нашего шамана, в супруги тому, кто сумеет облегчить наше положение.
Третья дочь поразмыслила, потом сбросила со спины неудобный мешок, поставила его торчком на иссохшей земле и развязала. Из него, словно бабочки, выпорхнули «розовый» и «изящный». За ними последовал «смутный», напоминавший ночную бабочку.
— Наш край больше не будет голым и бесцветным, — закричали люди с восторгом. — У нас будут и заря, и сумерки, о которых слагались легенды.
Одно за другим появлялись все новые прилагательные: «сочный», «броский», «красивый», «пышный». Это последнее прилагательное напоминало краба с густой растительностью на панцире. Когда он пополз по спекшейся земле, с него начали падать растения — а может быть, они вырастали вокруг него — но в любом случае за ним тянулся зеленый след.
Наконец мешок почти опустел, и остались в нем только неблагозвучные слова. «Слизистый» высунул было щупальце, но третья дочь туго затянула шнурок. «Слизистый» завизжал от боли. Под
— Нечестно! Нечестно!
Шаман — высокий, красивый — примерял разные прилагательные. Он/она/оно особенно заинтересовался (-лась, — лось) прилагательными «мужской», «женский», «средний».
— Не могу выбрать, — сказал шаман. — Прежде мы всегда стояли перед ясным выбором. Эти сложности заставляют сомневаться во всем.
Внимание шамана привлекли вопли обиженных прилагательных. Он, она или оно подошел (-шла, — шло) и посмотрел (-ла, — ло) на мешок, из которого все еще торчало извивающееся щупальце.
— Это неправильно. Мы просили покончить с аскетизмом, однообразием, однако и слащавость нам не по душе. Там, на дне этого мешка, есть слова, которые могут нам когда-нибудь понадобиться: «божественный», «грозный», «потрясающий» и так далее. Развяжи его и выпусти их.
— Ты уверен? — спросила третья дочь.
— Да, — сказал шаман.
Она развязала мешок. Наружу выползло «слизистый» и другие столь же сомнительные слова. Шаман одобрительно кивал, пока оттуда появлялись все новые и новые неприятные прилагательные. Последним после «угрюмый» и «потрясающий» появился «божественный». Шаман просиял, как алмаз или грозовая туча в солнечных лучах.
— Видишь, — сказал шаман. — Разве это не стоит всего остального?
— Ты — святой человек, — сказала третья дочь. — И, возможно, тебе ведомо то, чего не знаю я.
«Божественный» пополз к горам. Третья дочь скатала свой мешок.
— Готово! — сказала она. — Он совсем пустой.
Люди оглядывались по сторонам. Их край все еще оставался пустыней, но теперь по небу плыли облака, создавая игру света на обрывах и плоских вершинах холмов. И благодаря этому цвета пустыни запестрели разнообразием. В горах пошел дождь — серая дымка, питающая прозрачные ручьи, которые побежали по дну каньонов. Растительность, разбросанная крабом «пышный» и увлажняемая ручьями, обрела десятки оттенков зелени.
— Наш край прекрасен! — вскричали люди. — И ты сочетаешься браком с нашим шаманом.
Но шаман все еще примерял прилагательные и никак не мог решить, какой пол он, она или оно выберет для себя — мужской, женский или средний.
— Я не могу вступить в брак с тем или с той, кто не знает, на что решиться. Неброскость — это одно, нерешительность — совсем другое, — заявила третья дочь.
— В таком случае, — сказали люди, — ты станешь нашей первой королевой, а шаман станет твоим первым министром.
Так и сбылось. Со временем третья дочь вступила в брак с молодым охотником, и у них было несколько детей с характерами незначительно разнящимися.
Край процветал, хотя плодородным так и не стал, если не считать дна каньонов. Но люди не жаловались. Они дорожили красками утренней зари и сумерек, игрой света на плоских холмах, блеском воды, бегущей по камням, посверкиванием крыльев жуков и птиц в полете, медленным движением овец по склонам — будто облаков под облаками. Их страна получила название Неброскость. Она находилась к северу от Вещности и к западу от Перемены.