«Если», 2008 № 04
Шрифт:
— Ну! — сказал Сатырос, вытирая юшку рукавом.
— Но я и Али хорошо знаю, папа. И у него репутация честнейшего человека. И потому я логически предполагаю, что могло иметь место недоразумение. Сьома, ступай на поштамт и пошли до Стамбула у контору молнию-телеграмму. Припиши: ожидаем ответ с баснословным нетерпением. А вы, папа, пока оставайтесь тут. Будьте гостем.
Сатырос, кряхтя, отошел в угол и присел на ящик с колониальным товаром.
Сёма направился к двери в подвал и вдруг замер, вытянув
— Кажется, шухер, господин Рубинчик, — печально сказал Сёма.
Деловитые молодые люди в скрипучих портупеях и блестящих хромовых сапогах расхаживали по складу. Серьезные люди в яловых сапогах стояли у входа. Господин Рубинчик, забывшись, похлопал себя тростью по ноге и скривился.
— Чем обязан такому приятному визиту, что сам товарищ оперуполномоченный Орлов сделал мне честь? — вежливо осведомился он.
Молодой оперуполномоченный товарищ Орлов, кудрявый, очень серьезный, в круглых очках, в новенькой портупее, сухо сказал:
— Поступил сигнал, гражданин Рубинчик. О контрабандной партии товара, хранящейся у вас на складе. Предлагаю проявить сознательность и не задерживать товарищей.
— Так я что, — сказал Рубинчик, — я завсегда. Прошу, будьте как дома.
Он тоже сел на ящик с колониальным товаром и скрестил руки.
— Стоять! — негромко сказал товарищ Орлов.
Рубинчик встал. Сатыроса никто не просил, но он на всякий случай тоже встал. Красноармеец ткнул штыком в ящик.
— Чай, — пояснил господин Рубинчик вежливо, — цейлонский чай.
— Накладные есть?
— Все есть, — обрадовался господин Рубинчик. — Сьома, сходи попроси за накладные.
— Сходи с ним, — велел Орлов красноармейцу. — А вот это?
— Оливки из Батума.
— Где разгружался?
— В Карантинной бухте две недели назад. Зря вы это, вот ей-богу зря, товарищ Орлов. Чисто все.
— Бога нет, — машинально ответил Орлов. — А в бочках?
— В этих — семечковое масло, с маслодавильни на Ближних Мельницах, ну вы знаете, кооперативная трудовая артель «Красный маслодел». А в этих — оливковое, тоже из Батума. Тоже кооперативная трудовая артель. У нас все по закону, товарищ Орлов.
«Интересно, какая же сука стукнула», — думал про себя господин Рубинчик. Второй красноармеец вспорол тюк, оттуда, шурша, высыпался чай.
— Батумский, — скучно сказал господин Рубинчик, — третий сорт. Трудовая артель «Красный чай». Сейчас Сьома принесет накладные, дай ему бог здоровья.
— А товар? — оперуполномоченный товарищ Орлов не зря слыл человеком упертым.
— Так ищите, бога ради, — широко развел руками господин Рубинчик, — я что, я разве против?
— Вот, товарищ оперуполномоченный, гляньте-ка сюды, — сказал красноармеец, выгребая книжный хлам,
— Прятал? — спросил Орлов укоризненно.
— Никоим образом, — равнодушно ответил господин Рубинчик, — так валялось.
— Предметы культа?
— Вы, товарищ Орлов, умеете читать на этом языке? Вот и я не умею. Какой же это предмет культа? Предмет культа — это опиум для народа, а этого ни один народ не поймет.
Товарищ Орлов нагнулся и пролистал фолиант. Поднялось облачко красноватой пыли. Товарищ Орлов чихнул.
— Картинки тут, — сказал он неопределенно, — люди и мифические животные.
— Дядя у меня умер в Виннице, — пояснил Рубинчик, — большой чудак был. Древности всякие собирал. Никому не нужный хлам. Но дядя же. Дорого как память. Я из Винницы вывез, сюда свалил. Не домой же везти такое? У супруги мигрень.
— И это? — спросил оперуполномоченный, трогая череп сапогом. Череп неожиданно щелкнул хрустальной челюстью. Оперуполномоченный отдернул ногу и, чтобы показать, что он совсем даже не испугался, тронул череп еще раз. Череп чуть подвинулся вместе с куском пурпурной ткани, на которой лежал.
— На столе у него стояло, у дяди, — тут же сказал Рубинчик, — мементо мори, так сказать.
— Большой чудак был ваш дядя, — признал оперуполномоченный Орлов.
— Это уж точно, — радостно согласился Рубинчик, — такой чудак, что иногда в одних кальсонах на улицу выходил, гм…
Сверху притопал красноармеец с кипой накладных и амбарными книгами.
— Я это изымаю, — сказал оперуполномоченный Орлов, — временно. И предметы культа конфискую.
— На здоровье, — равнодушно сказал Рубинчик.
— А что это у вас товарищ грек с разбитым лицом тут имеет место? — спросил Орлов, ища, к чему бы придраться.
— Помогал передвигать ящики, — сказал Сатырос, — вот… упал неосмотрительно.
— Нарушаете технику безопасности? — с надеждой спросил Орлов.
— За нарушение техники безопасности готов ответить, — радостно воскликнул Рубинчик, — кстати, маме привет передавайте.
Орлов развернулся всем своим перетянутым в рюмочку телом и, поскрипывая портупеей, вышел. Красноармейцы двинулись за ним.
— Уф! — сказал Рубинчик и вытер лоб.
— И не говорите, господин Рубинчик, — согласился папа Сатырос.
— Вы, папа, счастливец, — сказал Рубинчик тихо, покачавшись с носка на пятку и глядя на груду рухляди. — Вы, папа, можете идти. Поцелуйте от меня вашу прелестную Зою. И, кстати, имейте в виду и передайте всем: господин Рубинчик найдет ту сволочь, которая заложила господина Рубинчика, и сволочь этому не обрадуется.
Папа Сатырос коротко склонил голову и тихо вышел. На лестнице он перекрестился.