«Если», 2012 № 07
Шрифт:
С помощью подпольщиков я смог тайком навестить родные места. При поддержке славянской организации сопротивления я сделал все выписки и фотографии, которые нужны были Альберту, чтобы провести операцию.
Между тем время нас торопило. Наступил апрель 1943 года, когда Франц-Фердинанд ко всеобщему удивлению заявил о своей поддержке Сеутского пакта. Тогда обе стороны, подписавшие соглашение — Франко и Гамелен, внесли раскол в движение сопротивления против их правительств.
Все это было вовсе не в наших интересах. Альберт мне передал через Эстер, что его уже притесняют и держат на подозрении, так как он недостаточно
Должен признаться, что я тогда всерьез упал духом и подумывал, не оставить ли эту затею. При этом я отдавал себе отчет, что в случае благоприятного исхода двадцатый век не останется в истории как эпоха мировой войны, которая приближалась семимильными шагами.
Японские войска произвели неожиданную высадку в Калифорнии, а через месяц Гамелен в Провансе заявил, что нужно срочно принимать самые экстренные меры.
— Если мы ничего не предпримем, — сказал он, — Земля скатится прямиком к катастрофе. Необходимо срочно объединиться, нельзя терять ни секунды.
Еще одним препятствием оказалось то, что Ферми встал на сторону национал-фашистского правительства Муссолини. Но у Альберта сохранилось достаточно связей, чтобы раздобыть необходимую энергию. Нам пришлось вновь эмигрировать, на этот раз в Германию, и это снова задержало осуществление наших планов.
Война уже шла и в Испании, и во французской колониальной империи, и в Соединенных Штатах, где американцам с большим трудом удалось остановить японцев на Миссисипи.
Муж Эстер был теперь послом в Рио-де-Жанейро, но она туда не поехала. Вскоре она передала, что находится под наблюдением и на какое-то время наше общение становится проблематичным. А потом я узнал, что ее арестовали.
В Берлине я показал пистолет знакомому оружейнику, которому, впрочем, не мог полностью доверять; оружейник объяснил, почему его заклинило, и дал мне другой — точно такой же, но действующий.
В сентябре мы обосновались в Мюнхене. Товарищ Альберт (как называло его правительство Розы Люксембург) и я наконец-то достигли цели. От Мюнхена до границы империи было совсем недалеко, а немецкие власти располагали необходимыми нам запасами энергии.
Альберт устроил меня секретарем в университет на кафедру физики, и пока он отлаживал самодвижущуюся машину, я работал над координатами. Через подпольную организацию я переправил в Сараево временной маячок. Его установили в стене прямо над столом, в ящике которого лежал пистолет.
Тем утром я получил известие об Эстер; женщина, вместе с которой она оказалась после ареста, написала мне, что Эстер отправили в лагерь. Милена Йесенска, так звали эту женщину, не стала скрывать от меня, что положение заключенных там хуже всего, что только можно себе представить. Там была даже эпидемия тифа. Бедная Эстер! В том, что с ней произошло, есть отчасти и моя вина.
Наконец все было готово. Мы собрались в атомной лаборатории в Дахау. Все утро я думал об Эмме; сегодня, 8 мая, ее день рождения. Пусть Господь даст мне наконец забыть, что она сделала! Но через несколько минут все должно перемениться. Даже эти листы, на которых написано мое повествование, даже они не будут больше существовать.
Дело сделано. Франц-Фердинанд никогда не будет императором Австрии, никогда не призовет Гитлера к власти, и двадцатый
Я доволен собой. Чтобы действовать наверняка, требовался историк. И единственный возможный момент — неудавшееся покушение в Сараево 14 июня 1914 года. Сколько раз за эти годы мы сожалели, что пистолет Принципа дал осечку! И вот, пожалуйста, не позднее чем через десять минут, все будет исправлено. Гаврило Принцип останется в истории тем, кто убил Франца-Фердинанда, человечество будет жить в мире, и я здесь, в Дахау, наконец-то стану жить спокойно и счастливо, наслаждаться этим прекрасным весенним днем, даже не зная, какие опасности мне могли бы угрожать.
Перевела с французского Злата ЛИННИК
Джек Скиллинстед
Цифровой пудель
Трейвис Ларсон сидел в красном кожаном кресле в офисе своего адвоката и поглаживал пушистую голову пуделя по имени Кори, расположившегося у него на коленях.
— Неужели мы не можем ничего сделать? — спросил Трейвис.
— Она в своем праве, — ответил Беверман, адвокат.
— Но Кори — моя собака. В документе прописано, что она останется у меня.
— Она и останется.
— Да, но я хочу, чтобы Кристин удалила копию.
— Честно говоря, я не думаю, что мы можем заставить ее это сделать. — Адвокат взмахнул рукой, и в воздухе возник договор о расторжении брака. — Здесь ничего не сказано о копировании информации. Если твоя бывшая жена решила оставить себе копию общей собаки, у нее есть на это полное право.
— Но…
— Слушай, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Эти новые технологии застали всех нас врасплох. Но ты, по крайней мере, можешь утешать себя тем, что изначальная, самая первая Корки, останется у тебя.
— Кори, — поправил Ларсон.
— Кори. Конечно. Прошу прощения.
— Позволь тебе кое-что показать, — сказал Ларсон.
Адвокат закрыл файл, скомкав проекцию, витавшую в воздухе.
— Только если это не займет много времени. У меня встреча через пять минут.
Ларсон опустил Кори на пол. Собака села и внимательно посмотрела на хозяина. В ее глазах читалось обожание.
— Лапы! — скомандовал Ларсон.
Кори встала на задние лапы.
— И раз, и два, и три!
Кори принялась крутиться на месте, как балерина, пушистые уши отставали от головы на четверть оборота.
Беверман кивнул и натянуто улыбнулся, поглядывая на часы.
— Да, весьма… э… впечатляет.
— Я знаю, что впечатляет. И знаю, что ты уже это видел. Но ты понял не то. Я научил ее и этому трюку, и многим другим. Знаешь, я все детство мечтал завести собственную собаку. У сестры она была, а у меня — нет.
Беверман встал.
— Что ж, как я уже сказал…
— Кори — моя, — произнес Ларсон. — Я дрессировал ее, выгуливал каждый день. Когда я читаю или смотрю телевизор, она сидит рядом. Я забочусь о ней, и она меня любит. Думаешь, Кристин тратила свое время на Кори? Думаешь, она хоть раз налила ей в миску воды?