«Если», 2012 № 07
Шрифт:
— Распишитесь, — сказала Клара Карловна, пододвинув выведенный на принтере перечень фамилий. — И не надо на меня так удивленно смотреть. Это первые сто экземпляров.
«Девяносто девять», — мысленно уточнил Савелий Палыч, вспомнив костерок на пустыре. Делать нечего — расписался.
— Я вижу, вы не понимаете, насколько все серьезно, — с горечью произнесла завуч. — Жаль. Очень жаль… — Убедилась, что слова ее произвели должное впечатление, и продолжала, будто наизусть и не для одного слушателя, но для целой аудитории: — Под видом, казалось бы, невинной игры
— Нет, я… — Савелий осторожно прокашлялся. — Просто, понимаете… в мае я ходил по грибы…
Незримая аудитория исчезла. Клара Карловна была настолько сбита с толку, что в чертах ее — верите ли? — проступило вдруг нечто человеческое, мало того, женственное.
— Какие грибы?
— Шампиньоны…
Они смотрели в глаза друг другу, и, как это часто случалось с Савелием Павловичем, прямодушная наивность его, скорее всего, была принята за особо утонченное издевательство.
— И видел разгон ролевой игры… — поспешил добавить он. — Полицией…
Клара Карловна пришла в себя. Вернулась в образ.
— Что ж, — многозначительно обронила она. — Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… И каковы ваши впечатления?
— Понимаете, я побеседовал там с одним священнослужителем, ролевиком… Так вот он утверждал, будто никакого вреда…
— Ничего себе — никакого! — Завуч гневно фыркнула. — Не далее как прошлым летом ваши разлюбезные ролевики высадились на Верблюжьем, переназвали его Утопией, чуть было коммунизм не построили! Никакого…
— Н-ну… они и по Евангелию игру провели…
— С Евангелием не играют! — отчеканила Клара Карловна. — Вы сами-то понимаете, что говорите? Это даже не кощунство, это… бесовские обряды! Пандемониум! Вы вспомните, где они собирались… На Лысой горе!
— Н-ну… Христа тоже ведь на Лысой горе распяли, — пробормотал вконец запуганный Савелий Павлович. — Голгофа так и переводится — Лысая гора…
— Да если бы Христа! — закричала завуч. Глаза ее, что называется, метали молнии. — Вы знаете вообще, кого они там распяли?
— Варраву? — предположил наудачу Савелий.
— Иуду и двух первосвященников! Хотели еще Пилата распять — креста не хватило… Это ли не кощунство!
— Простите, а как они их распяли? Условно?
— Разумеется, условно! По игре!
Савелий прислушался к ощущениям. С одной стороны, педагог-словесник был несколько покороблен столь вольной трактовкой Священного Писания; с другой — он, честно сказать, еще в детстве, впервые читая Евангелие, тоже, помнится, мечтал учинить нечто подобное.
— Да, но священнослужитель…
— Знаем, — пристально глядя на подчиненного, молвила завуч. — Поверьте, недолго им быть священнослужителями. Списки уже составляют.
— Да что за черт! — не выдержал наконец Савелий. — Клара Карловна! Вы что, архиерей — монахами распоряжаться?
Вот всегда так с этими недотепами: мямлит-мямлит, но если уж сказанет, то прямиком под статью. Лицо завуча по воспитательной работе
— Что ж, разговор закончен, — бросила она, нервно обравнивая стопку серых брошюрок. — Возвращайтесь к своим обязанностям, Савелий Павлович. Методичку не забудьте.
Кабинет завуча молодой педагог покидал в самых растрепанных чувствах: взъерошенный, с красными пятнами на скулах. Коридор второго этажа по-прежнему был пуст. Внизу ухала музыка. Колебались подвешенные к потолку разноцветные надувные шарики. Старший товарищ и коллега ждал, опершись задом на подоконник.
— Ну что? — не без иронии полюбопытствовал он. — Много обо мне нового узнал?
— Слушай, ты с ней осторожнее, — сипловато предостерег Савелий, ища, куда сунуть полученную под роспись методичку. — По-моему, она охоту на ведьм затевает.
— Что по игре положено, то и затевает, — утешил собеседник с понимающей ухмылкой. — Ролевичка…
— Кто ролевичка?! Клара?
— Она, родимая, она… Просто в другую игру играет. Называется: борьба с ролевыми играми.
— Все бы тебе ерничать, — хмуро сказал Савелий и, достав мобильник, посмотрел, который час. — Елкин пень! — бросил он в сердцах. — Еще ведь рассвет встречать…
Рассвет по традиции встречали на мосту. Набережная и прилегающий к ней сквер кишели выпускниками других школ. Такое впечатление, что прощальный бал окончательно принял черты карнавала: меж вечерних платьев и строгих костюмчиков постоянно мелькали то сенаторская тога, то треуголка, то берет с петушиным пером.
На глазах Савелия Павловича один из таких ряженых, подросток в темно-синей чалме и некоем подобии бурнуса того же цвета, был остановлен патрульными. Старший по званию властно указал на вычурную рукоять кинжала, торчащую из-за малинового кушака. «Неужто отберут?» — мысленно ужаснулся педагог и собрался уже вмешаться, однако задержанный с готовностью достал и протянул клинок. Полицейский, не скрывая зависти, оглядел изделие, потрогал пальцем тупое лезвие, затем вдруг зловеще исказил веснушчатую физию и, развернувшись, с воплем нанес смертельный удар в брюхо напарника. Постоял, вздохнул и с сожалением вернул кинжал владельцу.
Тоже, видать, в детстве не наигрался.
Наконец из лиловой дымки вылупилось розовое солнце — и было встречено ликующими криками.
— Ну что, Савелий Палыч, спатеньки? — осведомился Петр Маркелович. — А может, ко мне? Кофейку тяпнем. А хочешь, водочки… Как-никак первый год оттарабанил — дата.
— Первый и последний, — угрюмо уточнил Савелий Палыч.
— Ну, все мы так говорили! — И Петр Маркелович приобнял юношу за напряженные плечи. — Пошли-пошли…
Друзья (а коллеги и впрямь дружили) выбрались с набережной и двинулись по утренним улицам. Дружба их для многих представлялась загадкой, уж больно они были разные. Правда, русская классика изобилует подобного рода примерами. Достаточно вспомнить Перерепенко с Довгочхуном, но… Кто ж их теперь помнит!