Если нам судьба...
Шрифт:
Власов коротко глянул на нее и продолжал:
— Рядом с нами снаряд разорвался. Артамона Михайловича осколком в руку крепко зацепило, — Андрей показал на свое левое предплечье, — а меня контузило, оглох я, упал, все вижу, все понимаю, а двинуться — сил нет. Артамон Михайлович меня трясет, кричит что-то в ухо, а я не слышу ничего. Он мне рукой в сторону немцев показывает, я глянул — а на нас броневик идет.
Любили они так развлекаться — людей давить. А я двинуться не могу. Мне потом Артамон Михайлович рассказывал, как я, всякую субординацию забыв, орал ему: «Беги»,
У Власова на глаза навернулись слезы, он опустил голову и некоторое время молчал, борясь с волнением. Молчала и Мария Сергеевна.
Андрей откашлялся и продолжил:
— Потом, пока у него силы были, он шел и меня вести пытался, хотя ноги меня и не слушались почти. А когда сам обессилел, на шинель свою офицерскую меня положил и волоком тащил, пока санитары не подоспели. Слух ко мне потихоньку вернулся, и слышал я, как ему кто-то сказал: «Граф, вы безумец! Тащить на себе рядового — это…». Я дальше не понял, не по-русски сказано было. А Артамон Михайлович ответил: «Поручик, мы все солдаты России, и совершенно неважно, кто в каком звании».
— Андрей, мы ничего об этом не знали. Боже, как это похоже на Тома. — Мария Сергеевна растерянно смотрела на Власова.
— Так вот, рассказал я об этом дома, а отец мне и говорит: мы с матерью тебя на свет произвели, и по всем Божеским законам должен ты нас почитать и слушаться. Только с этого момента власть наша родительская над тобой кончается. Артамон Михайлович отныне тебе самая главная власть, потому что совершил вещь небывалую — тебе, солдату рядовому, денщику, граф, собой рискуя, жизнь спас. Не только ты, но и все мы перед ним в долгу неоплатном.
И Андрей, как будто заново пережив эту историю, замолчал, глядя в пол беседки. Потом он встал и повернулся к Марии Сергеевне:
— Ну, теперь вы все обо мне знаете. Вот и решайте, верить мне или нет.
— Я верю вам, Андрей, — она тоже поднялась, шагнула к Власову, взяла обеими руками его голову, наклонила и поцеловала в лоб. — И благословляю вас. Вам потребуется не только большое мужество, но и деньги, настоящие деньги. В вашем плане вы не учли, что нам нужны будут новые документы. С нашими фамилиями мы будем слишком приметны.
— Нет, Мария Сергеевна, не придется фамилии менять. Я и сам на фронте встречал рядовых Шереметьевых да Юсуповых. Они мне говорили, что как крепостное право отменили, так многие такие фамилии получили, по бывшим своим хозяевам. А вот род занятий поменять нужно будет. Артамон Михайлович может моим фронтовым товарищем стать, унтер-офицером, Елизавета Александровна, жена его, горничной при барыне какой-нибудь была, а вы сами учительницей в каком-нибудь господском доме. Вы такие вещи лучше, чем я, придумаете.
— Будь по-вашему, Андрей. Я сегодня же с ними переговорю, благо, по-французски, кроме нас, в доме никто не понимает. Пусть подслушивают, если хотят.
— Я, Мария Сергеевна, сейчас хочу в город съездить. Продукты надо достать, по госпиталям пройтись и вообще посмотреть,
— Мне трудно сказать, Андрей, я почти никого здесь не знаю. Но доктор Добрынин кажется мне порядочным человеком. Кстати, вот вы к нему и заедете, пригласите на Тома посмотреть и сможете свое мнение о нем составить. Его Степаном Дмитриевичем зовут, а дом его в Баратове вам всякий покажет. Ну, с Богом, Андрей. Удачи вам.
— Все будет хорошо, Мария Сергеевна. Всегда считалось, что если сын на мать похож, то быть ему удачливым, а я весь в нее пошел.
С этими словами Власов отправился в конюшню и через десять минут уже ехал, щадя лошадку, вялой трусцой к городу.
В Баратове Андрей первым делом нашел дом доктора Добрынина и, не без труда пробившись в кабинет, очень удивился, узнав, что доктор чуть старше его самого. Он-то ожидал увидеть почтенного седого мужчину. Услышав, что Андрея прислала Мария Сергеевна, чтобы пригласить к приехавшему накануне зятю, доктор обрадовался, что Артамон Михайлович благополучно вернулся в родной дом, расспросил о характере его ранения и, поняв, что ничего особенно срочного нет, попросил приехать за ним пораньше на следующий день. Власов договорился оставить лошадь с коляской во дворе доктора, объяснив, что ему так спокойнее будет, потому что человек он в городе новый, порядков и установлений не знает, как бы чего не вышло, а то лошадка в хозяйстве только одна. Доктор понятливо закивал головой и согласился.
Уже пешком Андрей отправился искать ближайший госпиталь. Не найдя там земляков, он отправился в следующий. И там в шатком, на скорую руку построенном бараке нашел своего младшего брата Владимира, который заболел на фронте сыпным тифом, но теперь уже выздоровел, хотя был очень слаб, просто на ветру шатался. Как ни хотелось Власову подольше поговорить с братом, но дел было еще много, и он ушел, пообещав забрать Владимира в усадьбу на следующий день, когда повезет доктора к Артамону Михайловичу.
А буквально через полчаса, проходя мимо гимназии, в которой он уж никак не предполагал обнаружить лазарет, он услышал, как его окликает по имени голос, который он ни с чьим и никогда не смог бы перепутать. Это было настолько невероятно, что он просто не поверил своим ушам, но, повернувшись, убедился, что не ошибся. За невысоким заборчиком, греясь на солнышке, сидел его отец. Андрей, одним махом перескочив через преграду, подбежал к нему, и они обнялись.
— Батюшка, — со всхлипом выдохнул Андрей. — Как же ты-то сюда попал?
— А как и все остальные, не по своей воле. Граната рядом разорвалась, часть осколков вынули, а остальные, говорят, сами со временем выходить будут. А ты что тут делаешь?
— С Артамоном Михайловичем приехал, после госпиталя его раненого привез в усадьбу его Сосенки. А ты знаешь, что Володька тоже здесь после сыпняка выздоравливает?
Они сели рядом, и Андрей кратко рассказал отцу все, что происходило и с ним, и с Артамоном Михайловичем на фронте и после ранения Матвеева, и с каким трудом они добрались, наконец, до усадьбы.