Если веришь
Шрифт:
Он вытер глаза грязными руками и отполз в дальний угол вагона, прячась от холодного ветра. Сжавшись в комок, чтобы как-то сохранить тепло, и закрыв глаза, он попытался заснуть. Но сон не шел.
Тихо выругавшись, он потер глаза и в отчаянии с силой ударил головой о стенку вагона. Впервые в жизни он понял, что такое скучать по кому-либо. Скучать до боли. Он грустил, вспоминая о своей матери, но по-другому. Смерть – потеря, которая со временем становилась воспоминанием. А по Марии он скучал каждый
Она теплое, живое существо. Когда он закрывал глаза, он видел ее улыбку. Когда его пробирал зимний холод, он вспоминал тепло ее тела. Когда его окружала бесконечная, ничем не нарушаемая тишина, он слышал ее смех.
Сейчас она, наверное, стоит у плиты и готовит ужин, и кухня наполнена ароматом тушеного мяса. А Джейк сидит за столом позади нее.
Господи, он почти слышит тихое позвякивание приборов и приглушенную музыку их голосов.
Дом... Мария... Джейк... У них там так тепло и уютно...
Но ему нужно совсем не то, в тысячный раз повторил он себе. Такому человеку, как он, не нужны ни уют, ни безопасность. Ему всегда нравилась беспорядочная жизнь – идти куда захочется и делать то, что хочется. Свобода нужна ему, как другим людям – воздух.
Просто он не так скоро может их забыть, как он думал. Но он справится. Очень скоро – прямо-таки на днях – воспоминания начнут тускнеть, и он станет прежним.
Он взял блокнот и ручку и уставился на чистый лист. Не задумываясь, он начал писать. Но когда он прочел написанное, у него по спине пробежали мурашки. На бумаге он вывел всего одно слово:
«Мария».
Он отшвырнул ручку и услышал, как она упала и покатилась по полу.
Всего лишь дело времени – идиотизм кончится, и он забудет Марию. Скоро он станет самим собой, будет писать статьи, пить текилу, спать с проститутками и смеяться.
Еще несколько дней, и все.
Прошло целых три недели, прежде чем Джейк, собрав все свое мужество, решился сказать правду Марии.
Они, как обычно, сидели на качелях. Ферма тонула в лиловатых сумерках, небо усеивали мириады звезд, недавно выпавший снег искрился в лунном свете.
Джейк исподтишка посмотрел на Марию.
Она сидела, сгорбившись, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то вдаль, но Джейк знал, что она надеется увидеть Бешеного Пса, возвращающегося на ферму.
– Я думаю, он любил тебя, – тихо произнес он. Она долго молчала, а потом кивнула:
– Я тоже так думаю, Джейк.
Снова наступило молчание, которое стало для них привычным. Собравшись с духом, Джейк выпалил:
– Моя мама тоже его любила. – Что?
– Я его сын, – попытался улыбнуться Джейк.
– А он знает?
– Он попросил меня уйти с ним.
– На него похоже, – грустно покачала она головой. – А почему ты не пошел?
– Я... – Джейк посмотрел
– Ах, Джейк...– Ее слишком тронули его простые слова, чтобы сказать что-нибудь еще.
– Он вернется.
Она покачала головой и смахнула слезы.
– Нет, дорогой, он не вернется.
– Я говорю не просто так. Я хорошо узнал его. Он вернется.
Она улыбнулась, но промолчала. Но Джейк не сдавался:
– Он вернется. – Он повторял снова и снова, словно стараясь заставить себя поверить своим словам.
Два коротких резких гудка паровоза вырвали Бешеного Пса из беспокойного сна. Он заморгал и оттолкнулся от холодной стены вагона.
Пригладив грязными пальцами такую же грязную шевелюру, он сел и выглянул наружу. За дверью мелькала белая от снега земля. Он не имел ни малейшего представления, где находится. Местность похожа и на Техас, и на Аризону, и на Нью-Мексико – на любое место, которое посещал он за последнее время. Дни и ночи слились у него в голове в сплошной коллаж покрытых снегом городков и пустых товарных вагонов.
Господи, как же холодно. Он потер руки и начал на них дуть, пытаясь создать хотя бы временную иллюзию тепла.
Раздался еще один гудок. Его звук прорезал на секунду морозный воздух и растаял в облаке пара от паровоза. Огромные железные колеса заскрежетали по рельсам.
Поезд начал сбавлять ход, и обжигающий ветер превратился в легкий ветерок со снегом, но без ветра едкий запах, которым пропах вагон, стал невыносимым. Застарелый конский навоз, заплесневелая мешковина, человеческий пот...
Господи, вот бы сейчас как следует помыться. Он потер жесткую щетину на подбородке и выглянул. Помимо своей воли он опять думал о Лоунсам-Крике.
Мария.
Ее имя, словно принесенное ветерком, стало для него глотком свежего воздуха. Странно: он все время думает о Марии, о Джейке, о ферме. Всю жизнь он думал лишь о том, куда он едет. Каждый новый город казался ему неразвернутым рождественским подарком, сокровищем, которое ждет, чтобы его нашли. Но в последнее время он все больше оглядывался назад, больше думая о том, где он побывал и что оставил.
Он никогда раньше не оглядывался назад.
Он все сделал правильно. Рано или поздно он позабудет Марию. Он всегда забывал женщин и считал это одним из своих талантов.
Да, и еще умение обижать людей.
Совершенно неожиданно в памяти всплыл их последний разговор, и он почувствовал укор совести.
Раздраженный возникшим воспоминанием, он схватил свой мешок, нахлобучил шляпу и спрыгнул с замедляющего ход товарняка. Но он неудачно приземлился: ноги пронзила страшная боль и отдалась в коленях.