Эссе 2003-2008
Шрифт:
Последний раз я читал «Бесов», когда был не старше Ставрогина. Теперь мне столько же лет, сколько было автору. Ровесников всегда читать интереснее, но в юности их слишком мало, да и в старости немного, особенно среди соотечественников. Так что приходится торопиться, на что Достоевский, собственно, и рассчитывал. Медленно его читать нельзя - как Акунина.
Книга ввергла меня в столбняк. Она была явно не о том, о чем мне всегда казалось. В пору юного инакомыслия у нас все знали, кого имел в виду Достоевский, но когда Политбюро исчезло, роман перестал быть пророческим. Бесы у Достоевского все-таки
Растеряв политическую актуальность, роман скукожился до детектива - с туманными мотивами и пейзажами: «Низкие мутные разорванные облака быстро неслись по холодному небу: очень было грустное утро».
Зато на месте романа идей прямо на моих удивленных глазах расцветала гениальная педагогическая комедия. Центральная фигура в романе вовсе не Ставрогин, которого ни один читатель не узнал бы на улице. Главный герой книги - учитель, Степан Трофимович Верховенский, воспитавший чуть ли не половину персонажей.
Написав свою версию «Отцов и детей», Достоевский схитрил: последних он ненавидит, первых высмеивает. Но «отцов» он все-таки понимает лучше «детей», а любит уж точно больше. Хороший писатель знает, что лучший способ спрятать дорогие мысли от критиков - отдать их дуракам. В «Вишневом саде» умнее всех говорит Гаев, в «Бесах» - Степан Трофимович, только кто их слушает?
Взрослые герои «Бесов» (старыми их назвать у меня уже не поднимается рука) очаровательны своей беспомощностью. Кармазинов, в прозе которого «пищит в кустах русалка»; губернатор Лембке, мастерящий игрушечную «кирху с прихожанами»; Степан Трофимович, сочиняющий в глухой русской провинции «что-то из испанской истории»; все они - последняя надежда нашей парниковой цивилизации. Только они и защищают ее от нового поколения, которое Достоевский зовет «бесами». Кошмар в том, что не только это, но каждое следующее поколение кажется таким предыдущему. Трагедия - в провале педагогических претензий, в невозможности эстафеты. Наследство пропадает втуне, ибо нажитое отцами добро оказывается злом в руках (и умах) детей. Либералы становятся террористами, шестидесятники - постмодернистами, правдоискатели - «идущими вместе»…
Проверить Достоевского мне помог несчастный случай: я напечатался в одном молодежном журнале, выходящем (не по национальному признаку, а из экономии) в Бруклине.
– Смена растет, - с отцовской грустью сказал я себе, разворачивая бандероль со свежим номером.
Журнал открывал портрет его лучшего автора - девушки с тяжелой судьбой и челюстью. Поэма ее называлась решительно: «Стань раком».
– Метемпсихоз?
– осторожно подумал я.
– Оригинально: в этой жизни - человек, в той - членистоногое.
Раками, однако, в стихах не пахло. Даже о пиве ничего не было, но на встречу с подписчиками я все же пришел.
– Легко ли быть молодым?
– усыплял я бдительность сакраментальным вопросом, жалея, что не задал его Подниексу еще тогда, когда латышский портвейн мешал нам обоим решить эту проблему.
Оглядев с кафедры собравшихся, я увидел то, чего ждал: молодежь с голодными глазами -
– Что рассказать вам, молодые друзья?
– спросил я, надеясь скрыть отвращение.
– Что-нибудь.
«Из испанской истории», - вспомнил я Степана Трофимовича - и стал объяснять про китайцев.
Трое ушли курить уже на Лао-цзы. Конфуций был немногим моложе, но его не дождались еще пятеро. Плюнув на подробности, я перескочил от дзен-буддизма к суши, опустив Камасутру, чтоб не составлять конкуренцию поэтессе с челюстью.
Запыхавшись от разбега, я поправил бесспорно лишний галстук и предложил задавать вопросы. Их не было.
– Давайте, коллеги, - малодушно соврал я, - обсудим, поспорим.
Наконец самый стеснительный не выдержал паузы:
– Скажите, пожалуйста, почему у вас очки на веревочке?
– Чтоб не падали, - ответил я, но бесы меня уже не слушали.
01.03.2004
Жалобы турка
– Народовластие!
– напрямик, как Штурман Жорж у Булгакова, врезался в склоку потомственный гусар и профессор.
– Когда четыре пятых горячо поддерживают президента, демократия санкционирует диктатуру.
– За Брежнева голосовали 99 процентов, но мы же не считали выборы гласом народа.
– И зря. Vox populi - vox dei, а человеку там делать нечего.
Наш диалог разворачивался в декорациях, максимально приближенных к отечественным. В этом северном штате течет Русская речка, стоит малолюдная Москва, здесь водились Солженицыны, боровики и слависты.
Последние встречались чаще всего, во всяком случае - мне. Местные их не отличают от остальных, беззлобно терпя чужие ритуалы. Что не так просто.
Зимой еще ничего, а летом слависты тучами слетаются на костры, чтобы до рассвета петь сталинские песни. Музыку знают все, но только самые непримиримые помнят слова. Привыкнув называть Россию «совдепией», они не признают перемен и никому - после Колчака - не верят. С молодежью у них нет ничего общего, кроме языка, конечно - английского. С русским - безнадежно. Если письмо начинается - «Уважаемый господин», его бросают, не читая («Так, - учил меня секретарь Бунина Андрей Седых, - пишут лакеям, к порядочному человеку обращаются - «многоуважаемый».) С литературой - не лучше. После Куприна все не в счет. Иногда, правда, исключение делается для Шолохова: все-таки - казак.
По понятным, увы, причинам их - удалых и хлебосольных - осталось немного. Но и уходят они с завидной решительностью. Один днем пригласил меня к ужину, а к вечеру умер.
– Где стол был яств, там гроб стоит, - твердо объявили домашние. Для покойного современником был скорее Державин, чем Евтушенко.
На место вымирающих приходит смена «ботающих по Дерриде». Они тоже поют сталинские песни, но не путаются только в припеве. Новую Россию они знают лучше, а любят ее еще меньше - по взаимности. Не покидавшие отечества коллеги не могут простить тем, кто на это решился, общего предмета занятий - родины.