Этап
Шрифт:
В создавшемся положении "Джурма" представляла собой плывущую в никуда пороховую бочку с подожженным фитилем. Вот-вот бабахнет! Рванет так, что никого и ничего не останется... Все окажутся на дне, там, где все равны - и "чистые", и "нечистые", все! Расплата за глупость неизбежна.
В этой критической ситуации, когда перепуганная насмерть, растерявшаяся охрана не знала, что делать, капитану ничего другого не оставалось, как решиться на крайнюю меру - единственную, пожалуй, которая могла еще утихомирить людей и предотвратить катастрофу.
В момент, когда ярость вконец озверевших заключенных достигла
Срочно были подтянуты дополнительные пожарные шланги, включена помпа, и изо всех люков на головы беснующихся в трюме людей полились потоки пресной воды.
В короткое время днище трюма было залито. Зэки, по щиколотки в воде, упились ею вдоволь, что называется, от пуза - пей не хочу!..
Расчет капитана оправдался, бунт утих, опасность миновала. Опасность миновала для корабля, но не для людей.
Эксперимент, учиненный конвоем над человеческой выносливостью, уже на следующее утро выдал первые тревожные результаты. У сотен заключенных обнаружились признаки одной из самых страшных в условиях длительных этапов болезни - дизентерии (королевы клопами провонявших пересылок, вшивых этапов и голодных беспенициллиновых лагерей).
Я не знаю, сколько несчастных так и не достигли "земли обетованной" канцелярская отчетность на этот счет, наверное, существует; знаю одно: их много! Количество заключенных, взошедших на борт "Ноева ковчега" в бухте Золотой Рог, далеко не соответствовало количеству сошедших с его трапа в бухте Нагаево 5 ноября 1939 года.
Колыма не дождалась тогда многих...
5 ноября 1939 года. Оттепель... Крупными влажными хлопьями валит снег, оседает на мокрых тряпках кумачовых полотнищ, славящих нерушимую дружбу партии и народа... На белесых от оттепельной изморози стенах портовых зданий, как пятна крови, рдеют флаги, предвестники близкого праздника... Столица Колымы прихорашивается в преддверии "Великого Октября".
Магадан встречает гостей.
Вся территория порта оцеплена войсками НКВД и ВОХРа. На пирсе много начальства. Шпалеры солдат у причала и всюду собаки... собаки... собаки... Пронзительно кричат чайки...
У причала белый пароход с поэтическим названием "Джурма".
Закончена швартовка, брошен якорь, спущены на берег трапы - рейс окончен. Очередной этап заключенных из Владивостока - печально знаменитый "дизентерийный этап" - прибыл.
За пять суток пути корабль полегчал на несколько сот заключенных умершие от дизентерии были выброшены за борт - похоронены в холодных водах Охотского моря.
Бедолаги не оправдали возложенного на них доверия Родины - обманули ГУЛАГ, посмели умереть раньше положенного... Колымским безымянным погостам они предпочли братскую могилу Охотского моря.
Из распахнутых трюмных люков валит пар: идет разгрузка. На палубу из недр трюма струится нескончаемый поток заключенных и стекает по трапам вниз, на берег. Под понукающий мат конвоя, крики охраны и истошный лай собак их гонят сквозь плотные шеренги охраны на берег, выстраивают по пятеркам, на ходу перестраивают в сотни. Сформированную партию в сто человек подхватывает конвой
Режиссура та же, что и при погрузке этапа во Владивостоке. Повторяется зеркально, только тогда нас гнали с берега на корабль, теперь - с корабля на берег.
В сутолоке разгрузки перемешались политические и уголовники. В нашей сотне, кроме нескольких блатных (неведомо когда приблудившихся к нам), оказались в основном те, с кем я прошел весь этапный путь от Ленинграда до Магадана. Это были военные: старший и средний командный состав Советской Армии. Большинство - работники штаба Ленинградского военного округа. Многие из них, как это ни странно, к тюремным лишениям оказались малоприспособленными.
Из последних сил, подгоняемые конвоем, они тащили на спинах огромные узлы бесполезного имущества - скорбный, прощальный дар убитых горем жен, матерей, родственников, переданный при последнем свидании в ленинградской пересылке.
Несчастные женщины! Откуда им было знать, что все это святое добро, с такой мукой собранное, добрыми людьми от сердца даренное, слезами политое, не поможет их близким... Не обогреет, не сохранит здоровье, скорее наоборот - обернется лишней обузой, бесконечной тревогой, станет пристальным объектом внимания уголовников.
Откуда им было знать, что все эти десятки килограммов дорогих, добротных вещей окажутся зряшными, бесполезными, что они только усложнят этапную жизнь заключенного и в конце концов неизбежно перекочуют к блатным или окажутся добычей лагерных придурков.
Откуда им было знать, что дорогие сердцу личные вещи (последняя зримая память о доме) совсем скоро покинут своих владельцев - будут отняты, разворованы, разграблены в бесконечных лагерных передрягах... Из вещей дорогих, личных станут лишними, чужими, превратятся в лагерные "шмотки", в разменную карточную монету блатных. Все лучшее, в качестве "лапы", приживется у начальства.
Воры, более опытные (или заранее наслышанные насчет порядков магаданской транзитки, или успевшие побывать там сами), шли налегке никаких вещей! Только то, что на себе и что полегче... Приклад в спину им не грозил - они хорошо знали, что такое "без последнего".
К своей чести должен сказать, что у меня, кроме длинной кавалерийской шинели на плечах да штанов и рубахи на теле, ничего больше не было. Шинель подарил мне земляк-ленинградец, неожиданно вызванный с этапа на переследствие (бывало и такое - помоги ему Бог!). Он же и научил меня не иметь в этапах лишнего. Поэтому шел я легко, приклада конвойного не боялся.
Очень худо пришлось нашему подопечному другу - Борису Борисовичу Ибрагимбекову. Кроме тяжелого кожаного реглана на плечах со споротыми полковничьими знаками отличия, он тащил на себе, согнувшись как японский самурай, целый вигвам роскошных бесполезных вещей: новый полковничий китель, штаны с лампасами, сапоги и прочие принадлежности офицерского гардероба, с которыми, из гордости, ни за что не хотел расстаться. Шатаясь, подгоняемый тычками и матом, старик упорно продолжал тащить свой "крест"... И как мы с Сергеем Чаплиным его ни уговаривали, сколько ударов в спину он ни получал от конвойного, ничего не действовало... В ответ старик крутил головой и кричал: