Этап
Шрифт:
— Оттого и живой ещё, — кивнул Николаев, и снова потёр свой ёжик.
— Сами ж сказали, что умерли, — не удержался лейтенант. И потом уже подумал: зря, а ну как сейчас буйным станет?
— Умер, точно помню, — признал Николаев. — А теперь вот снова жив. Так вы наливаете, Михаил Алексеевич?
Непривычно, что по имени-отчеству. Ведь Николаев на пятнадцать лет старше будет, если про возраст не соврал. Да и зачем ему врать, спрашивается?
— Давайте, рассказывайте, — решил лейтенант. По радио по этому сейчас идёт всякая мерзость. Под Новый Год что-то хорошее пустят, так заведено,
— Что вам рассказать?
— Да всё. До утра нам сидеть, или пока не свалимся. Откуда в сенях взялись, например, расскажите.
— Всё — так всё, — пожал плечами Николаев и в третий раз пригладил волосы. Лейтенант хотел было съязвить, да язык не повернулся. Хоть и кинулся этот Николаев на старушку с топором, а всё равно не преступник. Не похож. Впрочем, в любом случае этим другие займутся.
2.
В тот день Николаев отпросился домой: смена его кончалась в девять, но у сына — день рождения, нельзя же так! Да и подарок надо купить. Обычно Николаев звонил Васильченко, приятелю и сослуживцу, если можно так сказать, и тот подвозил его. Ну и наоборот, естественно. Таксист таксиста всегда поймёт.
Но в этот раз Васильченко не оказалось, да и время неурочное — день, полно заказов, кто ж его отпустит? Вот и пришлось звонить, как всем — в другую контору, в своей полчаса, как минимум, ждать — Новый Год на носу, шутка ли!
Вызвал. Сразу не понравился ему водитель: много говорил по мобильному и ездил, так скажем, очень лихо. Хоть она трижды иномарка, и хоть пять раз у неё зимние шины, а ездить всё равно нужно осторожно.
Водитель, ко всему прочему, оказался ещё и болтлив. Возмущаться не хотелось: сегодня уже было трое не очень приятных клиентов, а дома надо быть в хорошем настроении. Пришлось терпеть и ограничиваться, по возможности, междометиями.
В магазине тоже оказалось людно, а как же иначе? Но заветный космический пистолет, или, как было выведено на ценнике, бластер, Николаев приобрёл — как для него отложили, в уголок на полке с игрушками. Ближе к празднику в игрушечном отделе многое повымели. И куда людям столько этого барахла?
Подъезжали уже к дому, к последнему перекрёстку, когда мобильник у водителя заверещал (язык не поднимался назвать этот звук музыкой). И вновь водитель взял этот треклятый аппарат, поднёс к уху, поворачивая руль влево.
И тут, по встречке, прямо в лоб такси вылетел джип. Торопливый, из тех, что думает — раз он на машине, которая стоит вдесятеро встречной, то встречная его пропустит.
Не отвлекись водитель на разговор, вывернул бы просто на тротуар, там никого не было. Ну, шаркнул бы о джип дверцей, и всё на этом. Но водитель резко крутанул руль вправо, и Николаев заметил резво несущийся навстречу «КамАЗ».
Две мысли успело мелькнуть, первая: зря не пристегнулся; и вторая: ну, и чем бы это помогло? Потом была яркая вспышка — и больше ничего.
Николаев очнулся внезапно. Понял, что всё ещё сидит в машине, в том самом такси, и что водителя нет — левое сиденье свободно, ключ в замке зажигания. Точно, та машина: брелок тот же самый. Удрал, сволочь. Ну и правильно,
Стоп. Николаев помотал головой. Бластер валяется на полу, прямо перед ним — ну да, держал в руке, аккурат перед тем, как врезались в тот грузовик. И портфель там же валяется. Ничего не понимаю, подумал он, я же в стекло вылетел, насквозь. Лобового стекла нет, а сам я тут, на сиденье. Что за чушь? Кто-то посадил обратно, да так и оставил?
Дверца не желала открываться. Пришлось толкнуть изо всех сил, чтобы она подалась и с жутким скрипом отворилась. Повезло, что вообще отворилась, не то лезть на капот по битому стеклу.
Николаев не сразу понял: что-то совсем не так. Категорически не так. И только когда отошёл от смятой машины — понял.
Лето. Кругом лето — сосновый бор за спиной, трава-мурава под ногами. Птицы поют, солнце печёт. Лето. И сам он не в пуховике, а в лёгкой рубашке. В рубашке, берете и летних брюках. И сандалиях. По сезону, в общем, одет.
А разбитая машина стоит на обочине у перекрёстка. И никому нет дела. Это в порядке вещей?
— Что за чёрт? — услышал Николаев свой голос. Полез в карман за мобильником — нет там мобильника. Заглянул в салон, увидел пластмассовое крошево и прочие останки телефона на полу, и понял: искать нет смысла. Что вообще происходит? Куда делось полгода? На дворе июль, по всему видно.
Ещё через пять минут он узнал и перекрёсток: совсем в другой части города. И почему смятую машину приволокли именно сюда? Почему он в ней оказался? Мимо ехали машины, через дорогу шли пешеходы — на него, Николаева, никто не обращал внимания. Словно всё в порядке. Может, для них оно и есть всё в порядке?
— Ладно. — Николаев снова услышал свой голос. — Пошли домой. — А куда ещё прикажете идти? Там хоть отсидеться можно, и расспросить — отчего всё вокруг так, да что случилось под Новый Год. Если бы не бластер — тот самый, и не портфель — тот самый, — Николаев легко бы согласился с мыслью, что это он напился так, что полгода выпало из памяти. Есть такой грех: стоит лишнего принять, как память отшибает. Удобно, конечно, но и неприятно одновременно. Это ж сколько надо было выпить, чтобы отшибло полгода?
Дом — во-о-он там. Десять минут ходьбы быстрым шагом. Ну, пятнадцать, сейчас, с поправкой на мутность в голове. Николаев чуть не попал под машину — зазевался у светофора, но мощный клаксон привёл его в чувство окончательно. Так и побрёл к себе.
…Уже на углу, у магазина, супермаркета, где старушки бойко торговали летними «колониальными товарами» — овощами, приправами, фруктами да цветами — он услышал музыку. Играли на аккордеоне, душевно и трогательно. «На сопках Маньчжурии», узнал Николаев. отец очень любил эту музыку, да и сам Николаев тоже. Он обошёл угол здания и увидел — колоритный старик-фронтовик — весь морщинистый, что твоя печёная картошка, в военной форме, очень бодрый и крепкий — сидел среди бабушек, положив видавшую виды кепку на колени, и играл, добродушно улыбаясь всем. Удивительно, но в кепке не было ни монеты — а ведь играет мастерски! Рядом со стариком, прислонившись к стене магазина, отдыхала его трость.