Этна
Шрифт:
Да, в итоге к сегодняшнему дню те, кто выжил, диким напряжением сил вернули отрасль к нормальности. Мои друзья — кто-то стал сигарным сомелье в хорошем отеле, кто-то был взят обратно в свою компанию-импортер после нескольких месяцев без зарплаты, кого-то приютили поставщики… Конкурсы барменов по флейрингу — танцам с шейкерами — снова идут. В России впервые будет международный конгресс сомелье, в Сочи. По итогам 2007 года страна вошла в «золотой клуб» Шампани — это те государства, где пьют больше миллиона бутылок шампанского в год. Таких в мире всего пятнадцать.
Вот еще Альфредо ездит туда продавать наше вино, и успешно.
Но извините меня за слишком хорошую память. Ничего не было? Но ранней весной этого года московское правительство вспомнило, что им давно были отменены лицензии на демонстрационно-дегустационные залы. То есть если вино — то либо торговля им в магазине, либо продажа в ресторанах и барах. А раз так, то что это за дегустации с лекциями в винных бутиках в Москве?
Пустяк. Вот только из таких пустяков следует одна простая мысль: ничего не изменилось, а раз так, то без меня, ребята.
Некоторые из моих коллег приезжают сюда — все-таки не последнее винное хозяйство в Италии. Они рады меня тут видеть. Завидуют мне? Может, и нет. Мне все равно.
А что касается злой жены — экс-жены, конечно, — то она стала доброй. Бывший муж, переходящий из одной европейской фирмы в другую? И в таких местах, куда всегда можно отправить нашу замечательную, умную дочку искупаться, причем фактически бесплатно? Да я же теперь уважаемый (ею) человек. Дождался.
Но я не вернусь. Я не обиделся — на свою страну нельзя обижаться никогда. А также никогда нельзя ей делать никакого зла.
И я не рассердился. Я сосредоточился.
Третья же версия происходящего — самая простая и самая сложная. Дело не во мне. Вся история, конечно, направлена против Альфредо, тут какая-то гниль, какая-то мразь внутри нашего винного мира. То есть то же, с чем я столкнулся в те самые месяцы, почти уже три года назад. Когда тупость и деньги шли по людям, карьерам, судьбам, по красоте, по вину. И не только в России.
Тогда, в прошлой главе моей жизни, «они» — плохие люди — были побеждены. К сожалению, не совсем мной. Или не только мной. Моих сил там бы не хватило.
Но так или иначе мы — вместе и по отдельности — тогда их победили. Вот только, вспоминая ту историю, я каждый раз думаю: с такими победами никаких поражений не нужно. Это же чудо, что я благодаря той как бы победе теперь здесь.
И еще большее чудо, что из той истории я вышел не ощипанным, как курица, а в общем не очень бедным человеком.
Мой друг и партнер мог бы не продавать наш с ним журнал, а сдать его бесплатно и с потерями. А продав — да в наши дни девять из десяти…
Но он отдал их мне, эти деньги, мою долю. В двойном пластиковом мешке из супермаркета, где для конспирации сверху были пакеты с мерзким персиковым соком.
Я
Триста семьдесят две тысячи долларов.
Это же какая-то шутка.
И не верил, пока не положил благополучно первую порцию в банк. Я всё думал, что кассирша начнет перебирать эти зеленые бумажки, потом посмотрит на меня… Даже не вставляя их, по одной штуке, в свои детекторные приборы с мистическим голубым светом…
Конечно, сначала всё пошло легко и бодро — мне показалось, что если хочется иметь круглую цифру, то две тысячи как-то мешают. Потом — что мешают двадцать две тысячи. Но дальше начались новые игры. Пластиковые карточки. Паевые фонды. Проценты.
И уже в Испании — еще до того, как я начал всерьез зарабатывать на своих винных колонках — я неожиданно обнаружил, что гордо владею всё теми же тремястами пятьюдесятью тысячами. Но евро.
Я хорошо знаю, что никто в нашем сицилийском хозяйстве, скорее всего, не присматривается к тому или иному домику где-нибудь в Таормине с такими же мыслями, что и я: «а ведь у меня на него хватит денег».
Альфредо, кажется, о чем-то догадывается. Он сам не очень бедный человек и по всяким мелким особенностям моего поведения явно понимает, что я мог бы обходиться и без зарплаты. Кстати, небольшой — всего две тысячи двести. Правда, тут еще бесплатный домик, бесплатный «мерседес» (пусть из породы карликов) и масса вкусной еды, которую при такой работе… Ну, с гостями же я за один стол регулярно сажусь, в качестве их сопровождающего, и в свои московские дни я эту статью экономии очень даже замечал бы — такие были дни. А сейчас мне все равно.
Но это не все. Дело в том, что у меня уже не триста пятьдесят тысяч. У меня гораздо больше.
Тут есть история, называемая не очень переводимым французским термином «ан-примёр».
Самое смешное, что это очень простая штука. Суть ее в том, что если ты купишь, например, на 150 евро вина, которое только-только выпущено в продажу, и купишь прямо с виноградника, то пить ты его все равно не будешь. Оно должно полежать у тебя в погребе, в темноте и при одинаковой температуре, минимум два года. Лучше три, тогда это будет настоящее вино. Но если бы после этих трех лет ты купил его же, но в магазине, то стоило бы оно уже, допустим, 300–400 евро. То есть оно выросло в цене у тебя в погребе, просто лежа там. И дальше будет еще долго дорожать. Хорошее бордо, между прочим, имеет потенциал выдержки лет в тридцать. Бывает и сто. И это уже будет далеко не 400 евро.
Вот, собственно, и всё.
Прочее — подробности. Правда, их чертова туча, этих подробностей.
Они в том числе и таковы, что не каждый сможет лично продать вино из своего погреба, ведь откуда покупателю знать, была ли там постоянная температура. То есть кто-то может — на аукционе, но только будучи коллекционером с репутацией. И многие коллекционеры на этом зарабатывают, но…
Всё началось в 1982 году — в Бордо случился урожай, который Роберт Паркер, ныне ужасный и могучий винный критик, назвал великим вопреки всем прочим коллегам. И случилось так, что соотечественники-американцы ему поверили, скупив — наугад, заранее, до розлива, то есть ан-примёр — бордосские вина в неумеренных количествах. И на этом получили дикие деньги, потому что 82-й и правда оказался великим.