Это было
Шрифт:
Я долго не мог принять его смерть: придумывал свое объяснение его отсутствию: отец уехал далеко, надолго – у него очень важная командировка. Он обязательно вернется, обнимет меня как всегда, и, молчаливый, неулыбчивый, объяснит, где был так долго.
Мама бурно переживала свое горе. Мое сердце разрывалось от жалости к ней. Но прошел месяц-другой, она успокоилась, очень располнела, опустилась, перестала следить за собой. «Не для кого мне теперь красивой быть!» – объяснила она эту перемену.
По вечерам в нашем доме стали засиживаться соседки, поболтать, пожаловаться
И как только я окончил школу, то сразу поехал в город – учиться. В советских вузах не было специальности «путешественник». И я выбрал исторический факультет, рассудив, что путешествия во времени ничуть не менее увлекательны, чем по планете.
Непросто было мне, наивному провинциалу, привыкать к городской жизни. Но удовольствие от учебы искупало все трудности.
Я с наслаждением и восторгом изучал нравы и традиции Древнего Египта, жители которого выстроили гармоничные отношения со смертью. Восхищался Вечным Римом, граждане которого были не только успешными завоевателями, но и старательными учениками покоренных народов. Я узнал, какая цена была заплачена за величайшее сооружение на Земле – Великую Китайскую стену.
В прошлом была так интересно, что я почти перестал замечать настоящее.
Страной правил «дорогой и любимый». Люди добродушно подсмеивались над его мохнатыми бровями и невразумительными речами. И неисповедимыми путями доставали итальянские туфли и американские джинсы – символы успешности и идеологической неустойчивости.
Сложившийся в стране порядок – очереди, дефицит, дряхлеющий старичок, ежедневно появляющийся на экране телевизора – казался неизменным. Вечным.
И вдруг внезапно начались перемены. Мне тогда, помню, показалось, что в помещении с затхлым, застоявшимся воздухом распахнули окна. Сразу стало легче дышать, и мне хотелось вдыхать и вдыхать этот прохладно-терпкий воздух полной грудью, но многих свежий ветер заставлял поеживаться.
Я окончил университет, поступил в аспирантуру. Готовил диссертацию и много времени проводил в библиотеке – собирал материал.
И вот однажды, просматривая подшивку газет, я наткнулся на заметку – десятка три строк в самом низу колонки. В ней упоминался мой родной город – Норильск. Я заинтересовался. Это были воспоминания заключенного Норлага. Он описывал первый – самый страшный – день в лагере: унизительная процедура досмотра заключенных, издевательства охраны и уголовников. Вновь прибывших запугивали, унижали и в открытую обворовывали. Эти воспоминания были пронизаны неизбывной болью.
«Я в упор смотрел на человека, на моих глазах забиравшего из моего чемодана теплые вещи. Ведь не мог он не понимать, на что обрекает меня на смерть в заполярном климате. Он встретился со мной глазами, но он не увидел меня, словно нас, граждан одной страны, разделила непреодолимая преграда».
Из этой заметки я впервые узнал о том, что в моем родном городе был сталинский лагерь. Я стал искать другие материалы об этом времени. И узнал, что всю страну покрывала сеть лагерей, в которых погибли сотни тысяч невиновные люди. В стране, с такой настойчивостью декларирующей
Мне тогда показалось, что вокруг меня все рухнуло, и я стою среди бесформенных обломков.
Значит мне врали: и праздничные лозунги, и солидные дикторы по телевизору, и учителя. А мои родители? Ведь не могли же они не знать такой правды. И скрывали ее. Молчали. Почему? Считали, что она будет непосильной ношей? Боялись? За себя? За меня? Но я уже не мог получить от них объяснения и почувствовал себя преданным самыми близкими людьми.
Я решил расспросить кого-нибудь, кто был свидетелем тех событий. У меня были теплые отношения с вахтершой нашего общежития. Добрая, словоохотливая старушка относилась ко мне с симпатией и часто звала меня попить чайку в свою каморку.
Я купил сладостей и зашел к ней. Она обрадовалась, стала заваривать чай, а я, собравшись с духом, спросил: знала ли она, что при Сталине были лагеря, в которых гибли невинные люди.
Лицо ее исказила гримаса страха, и она стала торопливо оглядываться так, словно нас кто подслушивал. Я понял, что она знала.
Мне тогда показалось, что я подошел к краю пропасти, ужасающей своей бездонностью.
Мне долго пришлось уговаривать бедную вахтершу поделиться воспоминаниями. Она собралась-таки с духом и рассказала, как ранним весенним утром 1937 года в их поселок приехал крытый грузовик. Из кузова выпрыгнули неизвестные люди с наганами в руках и стали обходить избы. Везде забирали мужчин. Кузов быстро заполнился людьми. Задержанные молча покорялись, молчали и остальные жители поселка, наблюдая за происходящим. Напоследок грузовик подъехал к старой хатке на краю деревни. В нем доживали свой век параличный старик с полуслепой женой-старухой. В деревне беспомощных стариков жалели, помогали, чем могли.
НКВДисты зашли в домишко, и, потолкавшись в дверях, вытащили на одеяле старика и стали закидывать его в грузовик. Его безжизненно висевшая рука глухо стукнулась о деревянный борт.
И в ответ на этот звук завыла его старуха. И этот страшный плач-вой из уст старой женщины словно разбудил людей. Они перегородили дорогу грузовику и стали возмущаться:
– Куда вы мужиков забираете, ироды? Старика куда тащите? Он же умрет вот-вот.
Из кабины выпрыгнул молодой человек с серым от усталости лицом и полез в карман. Люди шарахнулись от него. Он вытащил из кармана какой-то мятый лист и протянул его людям.
– Вот сами читайте. Приказ у меня на сегодня: забрать в вашей деревне двадцать человек. План такой. Кровь из носу, а то сам пойду под суд. Старик ваш ведь все равно помрет, но в план-то мне зачтется. Если вам его так жалко, ладно, мы возьмем другого. Вам здоровые мужики не нужны? Посевная скоро… Мне ведь все равно, как план выполнить…
Люди замолчали. Он сел в кабину, грузовик проехал между расступившихся людей и, подпрыгивая на ухабах, скрылся.
– Так и не узнали мы: довезли Потапыча живым или нет. Никто из той машины так и домой не вернулся… никто, – закончила свой рассказ старушка.