Это мой дом
Шрифт:
– Вчера приходила Ольга Алексеевна, – начал я. – Она сказала…
Он вдруг побледнел.
– Что книги пропадают?
– Да. Откуда ты знаешь?
– Знаю. Мы вместе проверяли. Но почему она вам… почему вы… Семен Афанасьевич! Вы на меня думаете?
– Я ничего не думаю. Ты работаешь в библиотеке, там пропадают книги. Я хочу знать, что об этом думаешь ты.
– А вы думаете – это я? Как же я докажу?
– Послушай, – сказал я, кладя руки ему на плечи, – ничего не надо доказывать. Ты только скажи…
– Нет, вы не поверите. Если
Он не смотрел на меня, с отчаянным лицом он теребил край полотенца, которое так и не успел повесить.
– Верю. Я очень рад, что это не ты.
– Это не я, Семен Афанасьевич, – точно эхо повторил он.
Но в глазах его и в голосе не было облегчения.
…Ольге Алексеевне я сказал, что виновник пока не найден, что я буду искать. Но верю: это не Якушев,
– Семен Афанасьевич! Поглядите, кого я привел.
Митя обнял за плечи совсем маленького мальчонку – лет семи, не больше. Очень смуглое, почти лиловое лицо, иссиня-черные волосы и глаза, сразу видно – цыганенок. В закоченевших руках огромная, ростом с него самого, гитара. Митя нашел его вместе с гитарой на краю села, продрогшего я усталого. Он сидел прямо в снегу и тихонько скулил. Не расспрашивая, Митя сгреб его и притащил к нам. Расспрашивать и сейчас еще рано – пускай вымоется, отогреется, поест. Лицо его стянуто морозом и зуб на зуб не попадает, но глаза теплые, ласковые и смотрят доверчиво.
Связного рассказа мы не добились и после, когда малыш, разогревшийся после бани и сытного обеда, оказался в центре внимания тут же в столовой. Но кое-что прояснилось.
Он давно так ходит – один со своей гитарой – из села в село. Как давно? Да еще с тепла, наверно, с весны, – это было очень давно! Так и ходит. Его кормят, а он за это поет. Гадать не умеет («Мужчины не гадают!» – сказал он гордо), а петь – поет. И пляшет тоже. Звать его Шурка, а фамилии нет. Если хотите, сейчас же и сыграет на гитаре, и споет.
Мы захотели. Он сел на табуретку, взял в руки гитару и, сильно и уверенно перебирая тоненькими темными пальцами струны, запел нечто такое, от чего мы пооткрывали рты, – душер-р-раздирающий романс про любовь, про коварство, про ревность:
У тебя на сердце камень,Влюблена ты в одного,Хочешь быть его женою,Но тебе не суждено!А кончил он так:
И прошло немного время —Сбылись цыганкины слова,Цыганка правду говорила,Ничего не соврала.Мальчишка пел очень серьезно, можно сказать, истово, густым голосом, неведомо откуда взявшимся. Митины глаза смеялись. Девочки были тронуты.
– Каков мой корешок? –
Читать корешок не умел, это было дело поправимое. А вот где взять фамилию?
– Пускай будет Дмитриев, – сказал Коломыта. – Митька его нашел, вот и выходит, что он Дмитриев.
Всем это понравилось. Я видел, что и Митя очень доволен. Мальчишка пришелся ему по душе – и в самом деле оказался славный, покладистый, а ко всему, что видел вокруг, вносился с благоговейным уважением.
У него был четырехгранный волчок, на плоскостях которого стояло: «Измена», «Любовь», «Пустота», «Перемена». Шурка охотно запускал его по просьбе ребят, и Лира очень сердился, если ему выпадала «измена».
Чтобы доставить Шурке истинное удовольствие, надо было только попросить его спеть. И он пел:
И на могилу обещайТы приносить мне хризанте-э-мы!Но очень скоро Шуркины песни стали смешить ребят, и он, чуткий и самолюбивый, забастовал.
– Смеяться станешь. Не буду петь. Не хочу, – с обидой говорил он, мотая сизо-черной грачиной головой.
Не обижался он только на Митю, даже и тогда, когда Митя, закатив глаза, пел, перевирая мелодию, но очень выразительно:
И на могилу обещайТы приносить мне помидо-о-оры!Но нередко, взяв гитару, Шурка начинал без слов перебирать струны, и ребята смолкали и подолгу слушали вкрадчивый и капризный говор Шуркиной «семиструнной подруги». И нельзя не сознаться, что семиструнная в маленьких смуглых Шуркиных руках разговаривала хорошо, очень хорошо…
Вечер. Я читаю. Митя готовит уроки.
– Войдите, – откликается он на робкий стук в дверь.
Вошел Шурка и с таинственным видом положил перед
Королем сложенную вчетверо бумажку.
– Тебе, – сказал он кратко.
Митя развернул, повертел в руках и отложил в сторону.
– Что такое? – спрашивает Галя.
– Какая-то репа с палкой, – равнодушно отвечает Митя.
– Можно? – Галя протягивает руку и берет листок. – Митя, – говорит она, – да это же не репа с палкой, а сердце, пронзенное стрелой.
– Ну да? – В голосе Мити усмешка. – Вот что, Шурка, ты мне больше этой ерунды не таскай. Слышишь?
– Так ведь она просила. И конфету дала, – простодушно объясняет Шурка.
– Мама, – подает голос Лена, – а в школе все девочки в нашего Митю влюблены.
– Очень даже просто, – подтверждает Шурка.
– Разболтались! – Митя щелкает обоих по макушке. – Влюблены не влюблены, а больше ты ничего такого не носи. Понимаешь? А то отлуплю за милую душу, так и знай.
И Митя снова погружается в книжку.