Шрифт:
Erin Watt
When it’s Real
Марго.
Мы любили тебя еще до того, как ты приобрела права на эту книгу, а теперь, когда ты помогла превратить ее в настоящую жемчужину, любим еще больше. Спасибо за то, что ты стала нашим редактором, нашим вдохновителем, нашим другом.
ОН
– Ради бога, скажи, что здесь все девушки – совершеннолетние.
Я
– Здесь все девушки – совершеннолетние.
Но, честно говоря, понятия не имею, так ли это. Когда я вернулся вечером из студии, вечеринка уже была в полном разгаре. Я, знаете ли, не проверял у всех ID, а просто взял себе стакан пива и принялся болтать с какими-то девчонками, которые утверждали, что им так нравятся мои песни, что они поют их даже во сне. Это звучало немного похоже на приглашение, но мне было не слишком интересно. Потом мой товарищ Люк куда-то их увел, и я принялся просто бесцельно ошиваться вокруг, раздумывая, знаком ли я хотя бы с четвертью людей, которые веселятся у меня в доме.
В итоге насчитал семерых, которых хотя бы знаю в лицо.
Джим поджимает свои и без того тонкие губы и садится в шезлонг напротив меня. Там уже спит какая-то девчонка, так что ему приходится ютиться на краешке. Джим как-то говорил мне, что самый большой риск в работе с молодыми звездами – это возраст их поклонниц. Так что ему явно некомфортно находиться рядом со спящей красоткой неопределенного возраста в одном бикини.
– Помни об этом, если какой-нибудь папарацци пристанет к тебе на улице, – предупреждает Джим.
– Принято.
И знаете что еще? Пожалуй, сегодня стоит избегать мест скопления знаменитостей. Совершенно не желаю попасть в кадр к какому-нибудь охотнику за сенсациями.
– Как дела в студии?
Я поднимаю глаза к потолку. Как будто Джим не послушал запись сразу после того, как я оттуда вышел.
– Ты прекрасно знаешь, как дела. Фигово. Даже хуже чем фигово. Какой-нибудь чихуа-хуа мог бы спеть лучше, чем я.
Я откидываюсь на спинку и трогаю свое горло. Со связками все в порядке – пару месяцев назад меня обследовали. Но в песне, которую мы вчера записывали, чего-то недостает. Все мои треки в последнее время какие-то плоские.
Со времени последнего альбома я ничего приличного не записал. Не понимаю, в чем проблема. Обычно это либо текст, либо ритм, либо вокал – но сейчас это сразу все и ничего, и никакая обработка не помогает.
Я касаюсь струн своего «Гибсона». Наверняка выражение лица выдает мои мысли.
– Пойдем-ка прогуляемся, – говорит Джим, кивая на девушку. Она кажется спящей, но вполне может притворяться.
Я со вздохом откладываю гитару и поднимаюсь.
– Не знал, что ты любишь прогулки по пляжу, Джим. Сейчас мы будем читать друг другу стихи, а потом ты сделаешь мне предложение?
Я, конечно, издеваюсь. Но он, вполне вероятно, прав, что не захотел продолжать разговор внутри, а мне так уж точно не хочется, чтобы случайная фанатка разболтала журналистам о моих творческих
– Ты видел последние цифры по соцсетям? – Он поднимает телефон.
– Ты спрашиваешь или хочешь рассказать?
Мы останавливаемся у перил, которые ограждают террасу вокруг дома. Хорошо бы спуститься на пляж, но он общественный. В последний раз, пытаясь выйти искупаться через черный ход, я еле унес ноги, лишившись плавок и с разбитым носом. Это было три года назад, и таблоиды раздули историю о том, что я подрался со своей бывшей и напугал детишек.
– Ты теряешь по тысяче фолловеров в неделю.
– Какой ужас, – иронизирую я.
На самом деле, звучит просто отлично. Может, наконец, и поплавать иногда можно будет, иначе какой смысл иметь дом на пляже?
Гладкое, без единой морщины лицо Джима – достижение лучших швейцарских пластических хирургов, услуги которых только можно купить за деньги, – искажается от злости.
– Это очень серьезно, Окли.
– Почему? Какая, вообще, разница, сколько у меня фолловеров?
– Ты хочешь, чтобы к тебе как артисту относились серьезно?
Неужели опять эта болтовня? Он сто раз уже читал мне подобную лекцию с тех пор, как подписал меня на лейбл в четырнадцать лет.
– А то ты сам не знаешь.
– Тогда тебе нужно подстраиваться.
– Но зачем?
Как это связано с тем, чтобы писать крутую музыку? Если я что-то и должен делать, то, скорее уж, уйти в отрыв и брать от жизни все.
Но… разве я не делал этого раньше? Я пил, курил, принимал разные вещества, попробовал, кажется, все, что только возможно, за последние пять лет. Неужели моя карьера окончена, хотя мне даже нет двадцати? При мысли об этом по спине пробегают мурашки.
– Лейбл подумывает разорвать твой контракт.
Я чуть было не начинаю хлопать в ладоши, как ребенок, – в последние месяцы отношения были очень напряженные.
– Ну и пускай.
– И как ты тогда собираешься записывать альбом? Два последних трека, как видишь, не приняли. Хочешь экспериментов со звуком? Класть стихи на музыку? Писать о чем-нибудь, кроме разбитого сердца и красивых девушек, которые тебя не любят?
Я мрачно смотрю на воду.
Он хватает меня за руку:
– Слушай сюда, Ок.
Я бросаю на него взгляд, говорящий «какого черта?!», и он отпускает мое запястье. Все знают, что я не люблю, когда меня трогают.
– Они не позволят тебе добиться того, чего ты хочешь, если испортишь отношения с фанатами.
– Вот именно, – нагло говорю я. – Так какая разница, буду я работать с лейблом или нет?
– Лейблы существуют, чтобы зарабатывать деньги, – настаивает он. – Они откажутся продюсировать твой альбом, если не будут уверены, что смогут его продать. Если хочешь получить еще одну «Грэмми», хочешь, чтобы тебя всерьез принимали коллеги по цеху, нужно восстановить свой имидж. Ты ничего не выпускал с семнадцати лет. Это было два года назад, но в музыкальном мире сойдет за все десять.