Ева
Шрифт:
Ярость огненным фейерверком вырвалась из души Вейдера, и затопила все его сознание, и конец фразы Палпатина потонул в гудении сайбера Вейдера.
— Где ты тут мальчика увидел?!
Первым под удар сайбера Вейдера сунулся безмолвный ученик. Ну и дурак; Вейдер, нанеся ему мощный удар, которого сайбер ученика не удержал, пинком в грудь отправил молодого ситха в полет над мерзлой землей.
Алый луч вырос из ладони Палпатина, и второй удар Вейдера высек из него искры.
Надо отметить, что тут Палпатин получил еще один пренеприятнейший
…Давай померяется силами, Кос Палпатин! Давай! Никогда наши сайберы не скрещивались, надо же, какое упущение! Сначала я был нужен тебе, потом мы были нужны друг другу. Потом мы боялись; но это не может длиться вечно.
Подоспел отошедший от первого удара ученик Палпатина; крепкий. Техника боя у него была немного иная, чем у Палпатина, бившего коварно и вместе с тем сильно — значит, не он первый обучал мальчишку. Снова джедай-перебежчик?
Это разъярило Вейдера еще больше. Наверное, его старая история глянула ему в глаза из далекого прошлого, и вместо молодого ситха он увидел себя, юного, одураченного тщеславного гордеца.
Трое ситхов, похожие на растрепанных черных ворон, размахивая алыми лучами, катались по истоптанной черно-белой земле, и казалось, сам воздух вокруг них гудит от ярости и желания убить.
…Такие дураки должны умирать сразу, как только дали себя обмануть и превратились в инструмент устрашения в чужих руках!
Вложив в удар всю свою силу, Вейдер нанес сокрушительный удар молодому ситху, и, выбив из его рук сайбер, быстро и безжалостно полоснул ученика от паха и до середины груди.
— Первый, — выдохнул он.
15. Пять секунд тишины (3)
Вейдер никогда раньше не чувствовал страха Палпатина.
Раньше это чувство имело другой привкус. Оно было понятно и логично; его можно было назвать опасением, осторожностью. Оно помогало Палпатину выжить рядом с Вейдером, с человеком, который ненавидел его больше всего на свете.
Оставшись один, без помощи ученика, Палпатин испугался по-настоящему, и этот страх, жгучий, иррациональный, сродни ужасу первобытного человека перед огнем, не помог бы ему выжить, нет.
Вейдер, приходя в себя от всплеска ярости, накрывшей его во время первого убийства, неторопливо шагнул к распростертому телу мертвого ситха. Протянул руку, и сайбер убитого послушно прыгнул к нему в ладонь, и второй алый луч загудел в его руке.
Палпатин боялся смерти; у него была целая станция на некой планете, где император мог хранить несколько сотен тысяч своих тел, и он знал, что после этой встречи ему, скорее всего, придется вернуться туда, но он все равно боялся смерти.
Что там, за чертой, если Палпатин так боится этого?
Неужто все так плохо, что, познав ответ на
Что там?
Темнота? Сводящая с ума непостижимая пустота?
И где-то там блуждает Падме… теперь уже одна.
Вейдер крутанул сайберами, словно играясь, привыкая ладонями к рукоятям. Палпатин, отступив на шаг, и его опущенный сайбер дрогнул.
— Теперь я вижу, — произнес Палпатин, пятясь от наступающего на него Вейдера, — что ты многому научился, мой ученик. Ты стал поистине могущественен.
Вейдер лишь усмехнулся, слушая эту безобразную лесть. Могущественен? Это не то слово. Он ощущал себя сильнее Палпатина настолько, что у него не оставалось даже сомнений, что ему удастся легко убить императора.
— И сила твоя будет только расти день ото дня, — продолжал император. — Возможно даже, ты сумеешь продлить себе жизнь на сотни лет… Уйдут люди, которых ты любишь. Станет дряхлым тело; неужели тебе действительно не интересно, как вернуть из небытия всех, кто тебе нужен? Падме? Друга Оби-Вана? Мать?
Вейдер усмехнулся еще раз. Император нарочно заготовил напоследок козырь — мать. Энакин очень любил мать. Женщины? Что ж, их может быть очень много. И дружбой с Оби-Ваном Энакина тоже не соблазнить.
Но есть же в этом мире что-то постоянное.
— Вернуть мать? — повторил Вейдер, и его желтые глаза сощурились. — А кто вернет Энакина Скайуокера?
Ни слова больше не говоря, Вейдер напал на Палпатина, и скрестившиеся сразу три клинка высекли целый фонтан искр.
Кто вернет умершего давно Энакина?
Кто вернет его невинность, его покой, кто поможет забыть вкус крови и научит, что чужая жизнь бесценна, и не дешева, как лист бумаги, который запросто можно скомкать в ладони и выкинуть?
И два алых луча в руках Вейдера били яростно, кромсали черные развевающиеся одежды Дарта Сидиуса, отсекая от них клочья, словно вороньи перья, чтобы добраться до спрятавшегося за ними живого человека.
Где ты тут разглядел мальчика, Дарт Сидиус? В мрачном ситхе ты все еще видишь Энакина Скайуокера? Это потому, что стоишь ты слишком далеко от меня, и все время отходишь все дальше. Постой же, не уходи. Я хочу поближе рассмотреть твое лицо. Я хочу заглянуть в твои глаза, и хочу, чтобы ты хорошенько посмотрел в мои, и сам ответил, нужно ли мне все то, чем ты сейчас меня пытался соблазнить.
Я отрублю тебе ноги и руки и разрисую тебе всю кожу сайбером. Я не такой искусный художник, как лава на Мустафаре, но ты все же сможешь оценить мои таланты по заслугам. А потом попытаешься ответить мне, нужен ли ты будешь такой хоть одной женщине.
За одним, когда я закончу рисовать, я спрошу, а захочешь ли ты назвать меня другом после всего того, что я с тобой сделаю.
И после всего этого я вырежу тебе сердце. А пока ты будешь умирать, я хотел бы услышать от тебя ответ, похож ли я на того Энакина, которого любила моя мать.