Ева
Шрифт:
Было время, еще до переезда в Голливуд, когда я всерьез подумывал жениться на Кэрол. Мне нравилось ее общество, к тому же я считал ее гораздо умнее всех других знакомых дам.
Но Кэрол была завалена делами на киностудии, и мы редко встречались днем. А у меня завелось множество приятелей, и часто я был занят не только днем, но и по ночам. Кэрол поддразнивала меня насчет моих подружек, но, казалось, не особенно возражала. Лишь однажды ночью, когда я был слегка пьян и признался ей в любви, она выдала себя. Может, она тоже была немножко пьяна, но я так не думаю. Пару недель я ощущал уколы совести,
Пока я разглядывал гостью, мужчина отошел от стойки, где смешивал напитки, и протянул мне виски с содовой. Он был уже слегка нетрезв, и при хорошем освещении стало заметно, что ему не мешало бы побриться.
– Меня зовут Барроу, – представился он, дохнув перегаром мне в лицо. – Харви Барроу. Мне, конечно, неловко за наше вторжение, но у нас не оставалось выбора. – Он приблизился ко мне почти вплотную, и его плотная туша загородила женщину у камина.
Меня он совершенно не интересовал. Я не обратил бы внимания, повались он замертво к моим ногам. Отступив на несколько шагов, я встал так, чтобы видеть женщину. Она грелась у огня, словно не подозревая о моем присутствии, и почему-то ее нарочитое безразличие приятно волновало.
Барроу похлопал меня по плечу. Я неохотно оторвал взгляд от женщины. Он снова принялся извиняться за то, что вломился в дом без спроса, и я прервал его, заявив, что все нормально и на его месте я сам поступил бы так же. Потом как бы невзначай представился, понизив голос, чтобы женщина не разобрала моего имени. Если она хочет таким образом произвести на меня впечатление, я не назову ей себя до самого последнего момента, а затем с удовольствием понаблюдаю за смятением, которое охватит ее, когда она поймет, кого игнорировала.
Мне пришлось повторить свое имя дважды, потому что с первого раза он его не расслышал, но и тогда оно не произвело должного эффекта. Я даже помог ему, присовокупив «писатель», однако было очевидно, что он ничего обо мне не знает. Он оказался одним из тех тупых невежд, которые никем не интересуются. Отныне я решил его игнорировать.
– Рад знакомству, – торжественно произнес он, пожимая мне руку. – Так мило, что вы не рассердились. Другие бы вытолкали меня взашей.
Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, но я солгал:
– Все в порядке. – И посмотрел на женщину за его плечом. – Скажите, ваша жена окоченела от холода, глухонемая или просто необщительная?
Он проследил мой взгляд, и его грубое красное лицо напряглось.
– Уж и не знаю, как вас знакомить. Я в затруднительном положении, старина, – прошептал он мне на ухо. – Она мне не жена. К тому же сейчас она чертовски разозлилась. Промокла насквозь, а дамочки вроде нее этого не любят.
– Ясно, – ответил я, внезапно почувствовав отвращение. – Что ж, не беспокойтесь. Я хочу с ней познакомиться. – И я подошел к камину и встал рядом с женщиной.
Она повернула голову, посмотрела на мои ноги, затем вскинула глаза на мое лицо.
– Здравствуйте, – произнес я, улыбаясь.
– Здравствуйте, – равнодушно ответила она и опять уставилась на пламя.
Мне лишь мельком удалось увидеть
В общем-то, я не назвал бы ее даже хорошенькой. Если уж на то пошло, ее внешность была скорее обыкновенной, но было в ней что-то магнетическое, возбуждающее. Возможно, «магнетическое» не совсем верное слово. Я инстинктивно чувствовал, что за маской безмятежного равнодушия таится нечто глубоко порочное, почти животное. От одного только взгляда на нее казалось, будто бы вас ударило разрядом тока.
Я решил, что вечер не так уж и безнадежно испорчен. На самом деле он обещал быть потрясающе интересным.
– Хотите виски? – спросил я, надеясь, что женщина снова поднимет голову, но она этого не сделала. Она опустилась на ковер, поджала под себя ноги и кивнула на стоявший у камина стакан.
– У меня уже есть.
Подошел Барроу.
– Это Ева… Ева… – Он замялся и покраснел.
– Марлоу, – произнесла женщина. Ее руки лежали на коленях, и я заметил, как она сжала кулаки.
– Точно, – подхватил Барроу. – У меня паршивая память на имена. – Он кинул на меня растерянный взгляд, и я понял, что он успел позабыть и мое имя. Я не собирался ему помогать. Если человек не в силах запомнить имя своей любовницы, то пусть катится ко всем чертям.
– Так, значит, вы промокли, – обратился я к женщине и засмеялся.
Она подняла глаза. Я не доверяю первому впечатлению, но тут сомнений не оставалось: передо мной бунтарка. У нее, должно быть, дьявольский нрав – стремительный, порывистый, необузданный. Несмотря на миниатюрность, весь ее облик – глаза, манера держаться, выражение лица – свидетельствовал о внутренней силе. Над ее переносицей залегли две глубокие морщины. Они придавали лицу очень характерное выражение и могли возникнуть лишь в результате пережитых тревог и глубоких страданий. Мне не терпелось узнать ее ближе.
– Еще как промокла, – ответила она и тоже засмеялась.
Ее смех удивил меня. Неожиданно он оказался приятным и заразительным. Смеясь, она запрокинула голову, и я поразился тому, как изменилось ее лицо: жесткие складки исчезли, и она словно помолодела. Трудно было определить ее возраст. Наверняка за тридцать; может, тридцать восемь, может, тридцать три. Но когда она смеялась, ей можно было дать не больше двадцати пяти.
Барроу помрачнел, окинув нас подозрительным взглядом. И у него были на то основания. Будь он чувствительнее, то почуял бы, как забушевали во мне гормоны.
– Я тоже промок, – сказал я, усаживаясь в кресло рядом с ней. – Если бы я представлял, насколько скверная будет погодка, то переночевал бы в Сан-Бернардино. Но теперь я, конечно, рад, что не остался там.
Оба взглянули на меня и быстро отвели глаза.
– Вы приехали издалека?
Повисла тишина. Ева смотрела на огонь. Барроу вертел стакан в своих толстых пальцах. Было почти слышно, как ворочаются мысли в его голове.
– Из Лос-Анджелеса, – наконец выдавил он.
– Я частенько бываю в Лос-Анджелесе, – произнес я, обращаясь к Еве. – Как вышло, что мы не встречались раньше?