Эвкалипт
Шрифт:
Кларенс опустился на колени рядом с отцом. «Ступай же…» — явственно попытался выговорить тот, прежде чем из груди его вырвался последний вздох. Впрочем, Кларенс уже и так все для себя решил. В начале 1903 года он высадился в Лагосе вместе с молодой женой, а на следующий день поплыл вверх по реке Нигер к далекой, раскаленной солнцем деревушке.
Ничто не подготовило преподобного Брауна и его щеголяющую в капоре благоверную к неописуемой африканской жаре, к вопиющим свидетельствам болезней и голода на каждом шагу и к общей атмосфере апатичной безнадежности.
Ошарашивающая непривычность этой страны казалась еще более удручающей из-за ширины реки и расстояний между людьми и предметами.
В той части мира дождей не выпадало уже семь лет.
Посевы высохли на корню, что сказалось на зрении и костях младших детей, а общинная собственность, состоящая из неряшливых стад черно-белых коз, резко сократилась, раз и навсегда изменив систему наделения приданым. Впервые на памяти людей Нигер остановил свой ход, а с верховьев поступали вести о том, что поток повернул вспять. Для тех, что выросли на его берегах, знакомый и привычный мир рушился на глазах.
Будь очертания реки просты и обозримы, как, например, солнце или луна, или дерево, или даже огонь, ей, возможно, и поклонялись бы. Местные воспринимали свою реку на полном серьезе. Она обтекала их жизни — вечная, неизменная — и дарила жизнь другим. Рассказывали — опять-таки в верховьях! — о том, как тела утопленников поток уносил вниз и прибивал к домам, где обретались неверные жены.
Обычно силу течения можно было почувствовать, опустив в воду руку. А сейчас, когда река остановилась и превратилась во всего-то навсего длинный тепловатый пруд, та же апатия и вялость овладели и людьми, отчего преподобный Браун сперва ослаб, а затем стремительно утратил всю свою безмятежность.
Этот проповедник, казалось, сошел со страниц Ветхого Завета. Изможденная, костлявая фигура, с трудом передвигая ноги, бродит по бесплодной земле: просто-таки пушечное мясо для притч. Человек он был хороший, что проявлялось в этаком лихорадочном, беспокойном простодушии. Он не мог не видеть, как страдают люди — дети, особенно дети, — и, как новоприбывший, как белый человек, облеченный духовной властью, оказался в центре внимания. Он обязан был сделать хоть что-нибудь.
Все взгляды обращались на него — как отдельных людей, так и групп.
Облачившись в священнические регалии, преподобный Браун молился о дожде: сперва в уединении, затем вместе со своей молчуньей-женой, что к тому времени сделалась необъяснимо жестока с местными; затем в душной церкви из рифленого железа; а затем, когда и это не помогло, — на берегу реки перед огромной толпой. Проповедник поднимал взгляд к небесам: зной и по-прежнему ни облачка. Так продолжалось неделями. Он слышал, как его собственные слова грохочут над землею громом: проповедник вопрошал, слышит ли его хоть кто-либо; и наконец, подгоняемый ритмичной пульсацией надежды и недоумения (возможно, наследие отца), он выбежал из церкви и швырнул в реку громадную деревянную статую Христа.
Позже в тот же самый день великая река стронулась с места. На следующий день вода уже прибывала вовсю. В течение недели ничего ей не препятствовало: Нигер разлился, вышел из берегов. Поток подхватывал и уносил мелких животных и чахлые посевы, а заодно стариков и детей, ослабевших от голода. Сооруженные на скорую руку
Этому народу сказителей проповедник не принес ничего, кроме неприятностей. С момента его прибытия бедствия местных жителей умножились многократно. Брауна за глаза бранили на чем свет стоит; поток поношений вырвался из берегов. Он взять не мог в толк, отчего никто не приходит на еженедельные проповеди. До Лондона дошли известия как о его затруднениях, так и о вопиющем проступке — помимо всего прочего, выброшенная в воду статуя являлась церковной собственностью, — и Брауна отозвали. На африканскую землю он более не ступал.
В Аделаиде, в этом городе эвкалиптов, Кларенс Браун с женой поселились в одноэтажном домике с красной верандой в Норвуде. Этот мирный и безмятежный пригород с выгоревшими серыми палисадами оказывал умиротворяющее действие — во всяком случае, на жену. Муж, по-прежнему бурля энергией, продолжал проповедовать, пусть и без духовного сана, а в течение недели подрабатывал перевозками крупногабаритных вещей.
У них родилась дочь. В возрасте восемнадцати лет ее насильно выдали замуж за человека гораздо более старшего. Какое-то время отец пытался скрывать от людей ее положение, пряча дочку в доме; когда же это сделалось невозможным, отослал прочь, вопреки материнским мольбам.
Замуж она вышла за страхового агента по имени Грот; тот постоянно разъезжал туда-сюда. У них родился сын: вырос он здоровым и сильным и держался ближе к матери. В силу вышеупомянутых обстоятельств эта женщина сделалась крайне зависима от сына. Церквей она избегала, зато водила сына на концерты, абонируя всегда одни и те же два места. Он же неизменно тревожился, видя, как музыка пробуждает богатое воображение матери: губы ее приоткрывались, в обычно спокойном, невозмутимом лице отражалось смятение, порою она роняла слезу. Он продолжал ходить на концерты вместе с нею, но к музыке, которая пишется во славу Божию, относился с опаской.
Какое-то время молодой мистер Грот пытался, абстрагировавшись от всего прочего, представить себя таким, каков он есть на самом деле. Как легко ему было почувствовать себя чем-то никчемным, несущественным, ненужным!
По крайней мере, царство деревьев предоставляло надежную основу. В конце концов, вот вам целый мир, свободный от психологии, мир открытый — и в то же время изолированный. Классификация и описание заключают в себе достаточно сложностей. Взять, к примеру, эвкалипты — непростой предмет, что и говорить; и однако ж мистер Грот почти сумел втиснуть его в свою собственную оболочку, как единую, бесконечно самовоспроизводящуюся личность.
Не раз и не два мистер Грот уже собирался рассказать кое-что из вышеизложенного Холленду (можно подумать, рассказ что-то изменил бы), но вместо того решил, что больше сочувствия выкажет Эллен. Пора, давно пора ему потолковать с девушкой.
Болтать с Холлендом — перескакивая с одной темы на другую и то и дело возвращаясь к эвкалиптам — было куда проще. Обмен информацией проистекал очень легко. Мистер Грот мог всласть порассуждать о том о сем, продолжая при этом называть деревья. Во время своих бесчисленных разъездов вдоль по рекам Марри и Дарлинг, и по ручью Купер, и далее мистер Грот наслушался историй про наводнения: они почти столь же часты, как и байки про лесные пожары либо про неопытных новичков, что заплутали в глуши и умерли от жажды. Прогуливаясь с Холлендом по имению, мистер Грот, не удержавшись, поведал несколько таких историй, а Холленд, в свою очередь, мимоходом сослался на одну из баек в разговоре с Эллен, поскольку речь шла о некоей их общей знакомой из города.