Эволюция

Бакстер Стивен М.

И она таращилась ему в промежность.

Он поглядел вниз. У него была внушительная эрекция. Внезапно он осознал пульс, бившийся у него в горле, жар на лице, влажность ладоней. Секс с Зелёной или Плаксой был банальностью, и обычно он приносил удовольствие. Но с этой женщиной-дитём, с её уплощённым уродливым лицом и её телом, похожим на гарпун? Если бы он лёг на неё, он, наверное, раздавил бы её.

Но он не ощущал такого со своего первого раза, когда Зелёная пришла, чтобы раскрыться перед ним в ночи.

Волк

рычал. Женщина, Гарпунщица, чесала взъерошенную шерсть существа. «Йя, йя!» — мягко сказала она. Она всё ещё смотрела на Камешка, показывая зубы. Она усмехалась ему.

Внезапно он почувствовал себя виноватым, словно был мальчиком, который не смог управлять своим телом. Он повернулся и забежал в море. Когда вода оказалась достаточно глубокой, чтобы покрыть его, он нырнул вперёд лицом. Там, плотно сжав рот, он схватил эрегированный член и стал дёргать его. Он быстро извергся, и ниточка белого вещества, извиваясь, поплыла в воде.

Он оттолкнулся ногами и встал, жадно хватая ртом воздух. Его сердце всё ещё стучало, но, по крайней мере, напряжённость спала. Он выбрался из воды. Надрезы, которые он сделал на своей руке предыдущей ночью, ещё не зажили, и красная кровь, растворённая в солёной воде, капала с его пальцев.

Женщина ушла. Но он видел цепочку следов — узкие ступни, тонкие пятки — которая вела назад по тропе, которой она, должно быть, пришла сюда, вела с мыса. Когтистые отпечатки следов собаки следовали за ними.

Рукастый и Плакса шли к нему. Плакса смотрела на Камешка рассеянным взглядом. Рукастый говорил: «Чужак, чужак, волк, чужак!» Он сердито бросил свои булыжники с грохотом. Он не мог понять, почему Камешек отреагировал именно так, почему он не прогнал как можно быстрее, или не убил этого чужака.

Внезапно Камешек в полной мере ощутил неудовлетворённость своей жизнью. Он уловил «йя, йя!». И он отвернулся от остальных и пошёл по следам, которые оставляла стройная женщина.

Плакса бежала за ним. «Нет, нет, беда! Хижина, еда, хижина». Она даже схватила его за руку, притянула её к своему животу и попробовала сунуть её к себе в промежность. Но он ударил её в грудь ладонью, и она упала на землю, где растянулась, жалобно глядя ему вслед.

III

Он шёл по следам на пляже. Отпечатки его широких ступней перекрывали следы Гарпунщицы, стирая их.

Берег был усеян мидиями, морскими желудями и морским мусором: бурыми водорослями, выброшенными на берег медузами и сотнями раковинок каракатиц. Вскоре он вспотел, задыхаясь, а его бёдра и колени зудели от боли — это были предвестники болей в суставах, которые будут его наказанием, когда он станет старше.

Когда он успокоился, начали брать верх его нормальные инстинкты. Он вспомнил, что был голым и одиноким.

Он бродил по пляжу, пока не нашёл большой камень с острым краем, который удобно ложился в руку. Потом, продолжив путь, он держался ближе к краю воды. Даже при том, что песок здесь был мягкой и сырой грязью, которая

липла к его ступням, по крайней мере, была лишь одна сторона, с которой к нему можно было бы приблизиться.

Эти аккуратные следы, дополняемые следами волка рядом, по-прежнему тянулись по мягкому песку. Наконец, следы повернули вверх по пляжу. И там, в тени зарослей пальм он увидел хижину.

Он стоял и смотрел, и мгновения тянулись очень долго. Вокруг никого не было. Он осторожно приблизился.

Построенная выше отметок самого высокого прилива, хижина была построена с использованием молодых деревьев, которые были воткнуты в землю. Молодые деревья сплели вместе вершинами — нет, он увидел, что они были связаны, а не переплетены, связаны тонкими отрезками сухожилий. На эту основу были уложены и привязаны на своих местах пальмовые листья и ветки. Инструменты и куски мусора, которые с этого расстояния нельзя было разглядеть, лежали вблизи округлого входа в хижину.

Хижина не представляла из себя ничего особенного. Она была немного больше, чем его собственная — возможно, достаточно большая, чтобы вместить двадцать человек или больше — но это, кажется, было единственным отличием.

Мусор на утоптанной земле вокруг входа в хижину мягко хрустел под его ногами. Он ступил внутрь хижины, широко раскрыв глаза. Стоял сильный запах золы.

Здесь не было темно, всё было залито тёплым коричневым светом. Он увидел, что в одной стене было проделано отверстие, и оно было затянуто куском вычищенной до полупрозрачности шкуры, достаточным, чтобы закрыть путь ветру, но не свету. Он быстро оглядел кусок шкуры, ища отметины и царапины от зубов, но не увидел ни одного. Как же можно было выделать шкуру, не используя зубы?

Он осмотрелся. На полу лежали экскременты: фекалии детей, которые напоминали следы пребывания волков или гиен. Было множество остатков еды, главным образом раковин моллюсков и рыбьих костей. Но он также заметил кости животных, некоторые с остатками мяса, ещё висящего на них. Над ними сильно поработали — кости были разрезаны и обгрызены. Они принадлежали главным образом небольшим животным — возможно, свиньям или мелким оленям, но даже это вызывало смутную зависть. Насколько ему было известно, свирепый народ внутренних районов материка берёг дары лесов и саванны для себя.

Он сел, скрестив ноги, и оглядывался вокруг; его глаза постепенно привыкли к мраку.

Он обнаружил след от костра — всего лишь круглое чёрное пятно на земле. Пепел был горячий, местами ещё тлел. Он осторожно ткнул в его край пальцем. Палец погрузился в слои золы. Он увидел, что в земле была вырыта яма, вроде ям, куда опускают умершего человека. Но эта яма была выкопана для того, чтобы держать в ней огонь. Слой золы был толстым, и он видел, что эти толстые наслоения оставили после себя долгие, долгие дни и ночи горения. А на той стороне ямы, которая была ближе к входу, где дул самый сильный ветер, была сделана невысокая насыпь из булыжников.