Эволюция
Шрифт:
Её опыт в сексе был случайным и не очень радостным. Она не встретила ни одного мужчины, который был достаточно сильным или достаточно добрым, чтобы суметь выдержать интенсивность её пристального взгляда, её одержимость идеями, вспыльчивость и частые уходы в себя из-за боли. Её величайшей неудачей было то, что мужчина, который, наконец, сделал её беременной, быстро ушёл к другой — и вскоре пал от удара каменного топора соперника.
Ребёнок был Молчаливый, поскольку это было его самой характерной особенностью. И подобным же образом, поскольку иногда казалось, что она не имела никаких отличительных особенностей в глазах других людей по соседству —
Наконец, мальчик лёг на бок и свернулся, сунув в рот свой большой палец. Она улеглась на свою подстилку из связанной соломы. Она лучше знала, как пробовать бороться с болью.
Она всегда держалась обособленно, даже будучи ребёнком. Она не умела включаться в догонялки, борьбу и болтовню, которыми развлекались другие подростки, или в их юношеские сексуальные эксперименты. Всегда казалось, что другие знали, как себя вести, что делать, как смеяться и плакать — как включаться в игру; это была тайна, которая всегда оставалась недоступной ей. Её беспокойная изобретательность в такой консервативной культуре — и её привычка пытаться понять, почему случаются те или иные вещи, как всё происходит — не делала её популярнее.
Со временем она начала подозревать, что другие люди разговаривали о ней, когда её не было рядом, что они строили заговор против неё — замышляли сделать её несчастной такими способами, которых она даже не смогла бы понять. Никто из них не помог ей, не стал ей товарищем.
Но у неё было своё утешение в жизни.
Головная боль не отступала. Но именно во время приступов головной боли она видела образы. Самыми простыми были звёзды — но это были не звёзды, поскольку они вспыхивали, ярко горели и таяли перед тем, как исчезнуть. Она пробовала поворачивать голову, чтобы следить за ними, надеясь увидеть, где появится следующая. Но звёзды двигались вместе с её глазами, плавая, словно тростники в озере. Потом появилось ещё больше образов: зигзаги, спирали, решётки, вложенные друг в друга кривые линии и параллельные полосы. Даже в самой глубокой темноте, даже когда боль ослепляла её, она могла видеть образы. А когда боль пропадала, память о странных сияющих образах оставалась с нею.
Но даже когда она хотела, чтобы её тело расслабилось, она думала о длинноруком Проростке и о том, как он метал копьё, и о маленьком Молчаливом, гоняющем свои кусочки прутика взад-вперёд, взад-вперёд…
Связи.
Проросток сделал ещё одну попытку.
С выражением раздражения на лице он зацепил копьё в зарубку на палке, которую дала ему Мать. Затем, держа палку в правой руке, левой рукой он поддержал копьё над плечом, и его остриё смотрело вперёд. Он сделал пару неуверенных шагов вперёд, выбросил вперёд правую руку — и копьё взлетело вверх, наконечником в небо, прежде чем шлёпнуться в грязь.
Проросток бросил струганую палку и стал топтать её. «Глупая, глупая!»
Расстроенная Мать отвесила ему затрещину. «Глупый! Ты!» Почему он не мог понять, чего хотела она? Она подняла копьё и палку и сунула их в руки Проростка, сжав его пальцы вокруг этих вещей, чтобы сделать новую попытку.
Она занималась этим всё утро.
После того свирепого приступа мигрени Мать проснулась
Вскоре она сделала то, что хотела. Это была короткая палка с зарубкой на одном конце. Когда она вложила копьё в зарубку и попробовала толкнуть копьё вперёд — да, всё вышло так, как она думала; палка напоминала продолжение её руки, делая её ещё длиннее, чем даже у Проростка, а зарубка была похожа на палец, который схватил её копьё.
На планете было очень мало людей, которые умели думать в такой манере, проводя аналогию между палкой и рукой, между природным объектом и частью тела. Но Мать умела.
Как всегда, когда она обращалась к какому-то проекту вроде этого, она с головой погружалась в него, жалея о времени, которое провела, не занимаясь им — времени, чтобы есть, пить, спать, собирать пищу, и даже чтобы быть вместе с сыном.
В моменты, когда возвращалось здравомыслие, она понимала, что пренебрегает заботой о Молчаливом. Но её тётя Мрачная была рядом, чтобы заботиться о нём. Именно для этого и были нужны стареющие родственницы — чтобы брать на себя часть бремени по уходу за детьми. Тем не менее, в глубине души Мать с подозрением относилась к Мрачной. Действительно, когда она потеряла своего второго ребёнка, какую-то часть её души окутал мрак: даже имея собственную дочь, она проявляла не совсем здоровый интерес к Молчаливому. Но у Матери не было времени, чтобы думать об этом, пока ею владела мысль о метании копья.
Пока солнце описывало дугу в небе, она вместе с Проростком продолжала пробовать снова и снова; молодой мужчина уже проявлял нетерпение, перегрелся и хотел пить, а его ежедневные работы даже не начинались. Но у него всякий раз ничего не получалось.
Постепенно Мать начала понимать, в чём заключалась проблема. Это не было связано с плохим исполнением задуманного. Проросток не понимал самого принципа, который она пробовала ему показать: то, что делать бросок будет не его рука, а палка. И пока он не поймёт этого, он никогда не сможет заставить копьеметалку работать.
В мышлении Проростка существовали жёсткие барьеры, почти такие же жёсткие, как у его далёкого пращура Камешка. Он превосходно мыслил в социальных вопросах; в искусстве маневрирования, образования коалиций, ухаживания за девушками и предательства он мог бы посоперничать с самим Макиавелли. Но он не применял своего ума в других видах деятельности вроде изготовления инструментов. Всё выглядело так, словно иной раз у него включался иной ум — не более развитый, чем у Дальней.
Но у Матери всё было совсем не так — и это было первопричиной её странности и её гения.
Она взяла у него копьеметатель, поместила копьё в его выемке и изобразила, будто мечет его. «Рука, бросать, нет», — сказала она. Теперь она изобразила, как палка толкает копьё вперёд. «Палка, бросать. Да, да. Палка. Бросать. Копьё. Палка бросает копьё. Палка бросает копьё…»
Палка бросает копьё. Это было ещё не очень хорошее предложение. Но у него уже была зачаточная структура — подлежащее, глагол и дополнение — и честь быть одним из первых предложений, которые был произнесены на каком-либо человеческом языке где-либо в мире.