Евроняня
Шрифт:
От этой неожиданной мысли Ника широко распахнула глаза и…
Конечно же, сразу оказалась в самом центре марсианского кошмара. Сердце забилось как сумасшедшее, руки вспотели. Все. Какой теперь сон.
Волшебная сила искусства! Исполосовать бы на клочки да на помойку! Чтоб бродячих собак отпугивало!
Девушка даже оглохла на секунду от ненависти, а когда слух вернулся, обнаружилось, что возвратился и тревожный звук. Он шел снизу, но не из гостиной, а сбоку, будто из гардеробной или прихожей. Ни там, ни там в эти ранние часы никого быть просто не могло.
Разбудить ЕВРа? Или Жана?
ЕВРа –
Придется рисковать самой.
Что за дом? Что за беспечность? Никто же, никто, кроме нее, няни, не проснулся. Даже собаки. Ну, с этими-то все ясно. Объелись вчера мяса, теперь до обеда дрыхнуть будут. Надо же было умудриться целого двенадцатикилограммового гуся стрескать! Любого нормального человека просто бы разорвало, а этим…
Теперь – врывайся в дом кто хочешь, бери все, что плохо лежит. Бей, круши! Пугай детей до полусмерти!
Эх… Ника тяжко вздохнула, и двинулась на разведку, попутно ухватив с коридорной подставки длинношеюю индийскую вазу. Зажала ее в кулаке как гранату. Все-таки, когда есть оружие, не так страшно.
Звук усилился, теперь к равномерному пилению добавился какой-то скрип, время от времени прерываемый странно радостным чавканьем.
В гостиной – никого. В прихожей – тоже.
Точно! Звук доносился из-за приоткрытой двери гардеробной. Конечно, если б она делала подкоп, то именно сюда! Самое непосещаемое место. Грамотно.
Ника подошла ближе, набрала в грудь побольше воздуха, угрожающе занесла над головой руку с тяжеленной вазой и одним резким движением ноги – раз! – распахнула дверь.
Солнце, то же самое, наглое, бесстыжее, ударило ее по глазам так, что после полумрака коридора она мгновенно перестала видеть и так стояла несколько долгих секунд, беззащитная, незрячая, с высоко поднятой рукой. Просто монумент ослепшего от праведного гнева народного мстителя, бросающегося с гранатой на амбразуру.
Рука затекла быстрее, чем вернулось зрение. Девушка по-прежнему слышала разнокалиберный тревожный звук, но совершенно не видела источника его происхождения! Наконец она догадалась стать спиной к окну, и израненные солнцем глаза стали различать знакомые предметы. Собственно, здесь, в гардеробной, и предметов-то не было, одни шкафы да зеркала во всю стену. Они-то, отразив всю световую мощь, Нику и ослепили.
У полуоткрытого обувного шкафа на ковре лежала Анжи. Рыжая добродушная эрдельтерьерша, удерживая одной мощной лапой что-то плоское и черное, увлеченно обгрызала края этого непонятного предмета. Поскольку недоеденными оставались какие-то остатки по краям, псина громко перетирала их зубами, издавая тот самый пилящий звук, ну а чавканье звучало тогда, когда отвоеванный огрызок оправлялся в огромную розовую пасть.
Весело взглянув на Нику, собака радостно забила о ковер сильным кудрявым хвостом. Ну, вот теперь и насчет стука понятно.
– Анжи, хрюшка бесстыжая, – без сил опустилась рядом с эрдельтерьершей Ника, – как ты меня напугала! Что ты тут доедаешь? Покажи!
Псина с готовностью схватила зубами остаток добычи и протянула его няне: на, мол,
Девушка взяла в руки мокрый, сплошь обслюнявленный предмет. Подошва. От ботинка. Или туфли. По размеру видно – мужской.
– Кого ты опять разула? – поинтересовалась Ника, не особенно, впрочем, печалясь, потому что из мужской обуви тут находились только туфли ЕВРа, а у него их – вагон и маленькая тележка, не обеднеет.
ЕВР, конечно, расстроится, но не сильно. Все-таки собак он любит больше, чем ботинки, а страсть Анжи к поеданию исключительно его, ЕВРовой, обуви, трактует как горячую любовь животного к своему хозяину. Вот Дарика, того ботинки не интересуют вообще. Гусь – другое дело. Или толстые книжки. А Анжи… Может, она как женщина и вправду испытывала к главе дома какие-то особенные чувства и, тоскуя в его отсутствие, пыталась впитать его дух, его запах, даже таким, не очень правильным способом.
– Значит, так, красотка, – строго сказала Ника. – Я тебя не видела, меня тут не было. Разбирайся с ЕВРом сама.
Эрдельтерьерша ласково постучала хвостом, соглашаясь, и тут же потрусила вслед за няней в гостиную. Вскочила на диван, рядом с которым сонно раскинулось черное мохнатое тело ризеншнауцера Дарика, переваривающее гуся, прикрыла лапой рыжий блестящий нос и тут же блаженно засопела.
«Вот же поросенок! – подумала Ника. – Слиняла с места преступления – и ведь ни за что не сознается, что это – ее работа!»
Вернувшись в гардеробную, девушка брезгливо, двумя пальцами, зацепила слюнявый остаток подошвы, прошла на кухню и тихонько спустила бывший ботинок в мусоропровод.
Успокоенная, поднялась к себе, задернула тяжелые портьеры, выдворив обиженное солнце, и уснула.
Лучше бы не засыпала. Потому что если человек просыпается сначала от ужаса, а потом от диких криков, то никаких нервов не хватит! Как следствие – ранняя глухота и преждевременная слепота. А Нику разбудили именно крики. Хозяина. Само по себе это было совершеннейшей редкостью и означало ужасное: в доме произошло ЧП.
ЕВР, обычно изысканно-холодный, вежливый и отстраненный, даже говорил всегда тихо. Так тихо, что приходилось напрягаться, чтобы услышать, что он там дельного хочет изречь. Петруша как-то по секрету сообщил, что это такой психологический прием, специально, чтобы приковать внимание присутствующих к своим словам. Ника это запомнила и решила тоже взять на вооружение, несколько дней отдавая указания питомцам тихим голосом. Увы, ни двойняшки, ни даже собаки на эту научную тактику не купились. Няню просто никто не слышал! Пришлось вернуться к своей обычной педагогической манере – громкой и веселой.
Сегодня ЕВР просто орал! Едва накинув легкий пеньюарчик, Ника спустилась вниз и обнаружила, что там по стойке «смирно» уже стоят обе собаки, двойняшки и Жан.
Петр с Марфой отчаянно зевали, собаки преданно скалились, а Жан молча и подобострастно хлопал глазами.
– Что случилось? – испуганно встала в общую шеренгу няня.
– Где? – тоскливо рычал ЕВР. – Кто спрятал? – Он угрожающе тряс голубым ботинком. – Если это чья-то шутка, то ответственно заявляю – шутка дурацкая! Или, – он возвысил голос буквально до фальцета, – кто-то хочет испортить мне карьеру?