Эй, прячьтесь!
Шрифт:
Хромуша не ответила. Она не любила вступать в перепалки, ссориться. Видно, потому у нее столько друзей, без которых не уследишь за стаей желторотых утят.
Вот из хлева стрелой вылетела ласточка.
– Гнать! Гнать!.. – крикнула она, пролетая мимо Хромуши.
Индюшка тут же подозвала малышей к себе и огляделась – кто же этот негодяй, кого это надо гнать?
Да это кот Черныш крадется вдоль плетня, кося зелеными глазами на утят! А два несмышленыша не слышали ни ласточкина крика, ни зова Хромуши – увидели лягушку и пристали с расспросами: откуда она взялась, такая холодная да мокрая. Лягушка съежилась в коровьем следу и молчит. Утята
– Ты знаешь, где вода? Скажи, где вода!
Черныш еще плотней прижимается к траве, еще мягче ступает лапами… В тени плетня он почти невидим, но глазастая ласточка пролетела у самой земли и крикнула снова:
– Вот он! Вот он! Гнать-гнать!
– Ах вот ты где!.. – закулдыкала индюшка и поспешила к коту. – Зачем пожаловал? Чего подбираешься? А ну жми отсюда!
Кот сердито дергает хвостом и, не сказав ни слова, степенно удаляется на сеновал – словно там его ждут неотложные дела.
– Ах ты, негодник! – кричит вдогонку индюшка и еще долго не спускает глаз с приоткрытой двери сеновала. Она-то помнит, как Черныш притащил с луга молодую куропатку. Ох, шельмец! Как он ластится к хозяевам, какой добренький, особенно когда голоден… Притвора!
Хромуша и ее многочисленное семейство прекрасно уживаются с голубями, с курами. Правда, эти трещотки, бывает, набьют зоб чужой кашей да еще кудахчут, толчась вокруг индюшки.
– Ах, Хромуша, Хро-му-ша… Не твои это дети, не твои-и. Вот вырастут – уви-идишь…
«Как это не мои? – рассуждает индюшка, ласково укрывая крыльями своих писклявых непосед. – Как это – не мои?! Я их высидела, я их выращу, летать научу… Ах вы, несмышленыши мои желторотые, писклята вы мои…»
Год назад, когда Хромуша еще не хромала, а Микаса никто не обзывал Разбойником, в том же дворе разгуливала пестрая стая индюшат. У всех уже пробивались рябые перышки, с каждым днем росли и крепли крылья. Но, оказывается, чтобы летать, крыльев недостаточно. Нужно еще и очень хотеть, больше, чем поесть посытнее да подремать на солнцепеке, где ветерок не задувает,
Микасова отца соседи частенько величали Мастером, потому что он умел возводить избы – от фундамента до самой трубы. Но летать он не умел и пользовался лестницей. И эта лестница, к великой радости индюшат, долго стояла прислоненной к крыше сеновала.
Поначалу индюшатам удавалось вскочить на первую перекладину, а через недельку-другую самые смелые из них взлетали на пятую, а то и на шестую! Здесь они устраивались на ночь, и выше всех – гляди-ка – непременно торчала индюшка, которую впоследствии стали звать Хромушей. В то время ее, пожалуй, следовало называть Летуньей или Чемпионкой…
Когда лестницу увезли на новую стройку, индюшка не успокоилась, а стала искать, на что бы ей теперь взлететь. Больше всего манили ее три сосны, что протянули свои ветви выше избы. На одной сосне темнело удобное гнездо аистов. Аисты казались индюшке важными, но мирными и вежливыми птицами.
«Вот бы взлететь на тот золотистый извилистый сук!..» Индюшка бы нашла о чем потолковать с аистихой, похвалила бы ее тонконогих близнецов… Они такие воспитанные, не дерутся между собой – спокойные и разумные, словно взрослые. Индюшка, пожалуй, рискнула бы даже пригласить семейство аистов к себе в гости. Когда Микас накрошит в корытце травки-лапчатки, да еще перемешает с отрубями – просто объедение!
Летунья упражнялась каждый день, удивляя своими подвигами всех птиц и людей на хуторе. Она уже
Аистята уже расправляли крылья, собирались на ржище искать кузнечиков, а золотистые сучья сосны все еще были недосягаемы для индюшки, хотя все остальные высоты на хуторе она одолевала с легкостью.
И вот однажды, не учтя всех возможных трудностей, она взлетела на высокий журавль колодца. Жердь закачалась, заскрипела, и индюшка чуть было не свалилась в черную разинутую пасть колодца. В испуге она крепко вцепилась когтями в гладкую жердь и решила посидеть, успокоиться и тогда уж лететь дальше… Но дул ветерок, журавль раскачивался, индюшка вздрагивала, хлопала крыльями и все не могла оттолкнуться от жерди.
Одной ногой она нащупала цепь, на которой висело ведро, обхватила ее когтями и решила подождать, пока поутихнет злосчастный ветер.
И тут из избы вышел Микас, которого послали за водой. Он был весел и бодр: сегодня был день его рождения, о котором он и позабыл. Утром мама разбудила его, расцеловала и, замесив сладкий пирог, велела позвать в гости Расяле с Гедрюсом.
Папа уже ушел на работу, но Микас чувствовал, что и он принес какой-нибудь подарок. Поскорей бы спекся пирог, поскорей бы настал вечер!
От избытка чувств или потому, что солнце било в глаза, Микас надел ведро на голову. Холодные капли потекли за шиворот, он поежился и сбросил ведро наземь. Перепуганная звоном, индюшка захлопала крыльями, Микас поднял голову и удивился: огромная незнакомая птица сидит на журавле! Наверно, орел! Надо бежать домой и сказать маме! И вдруг Микас понял – да это же отчаянная индюшка…
– Кыш! – крикнул он. – Еще колодец засоришь своими перьями.
Индюшка не послушалась, и Микас, набрав камней, принялся швырять в нее. Пустил один – мимо, пустил второй, третий…
Мама увидела из окна и крикнула:
– Ты что делаешь?! Что ты делаешь?!
Пока она вытерла руки от сладкого теста, пока выбежала во двор, было уже поздно. Индюшка с подбитой ногой шлепнулась в огород, между грядок.
– Что она тебе сделала, разбойник! Вот тебе бы кто-нибудь камнем… – бранилась мама и тут же, ласково уговаривая, попыталась поймать индюшку. Бедная птица металась среди качанов капусты, помогая себе крыльями, а Микас не смел подойти ближе, чтобы помочь маме. Часто-часто моргая, он добрел до березовой рощицы, сел под деревом и горько заплакал. Жалко было обиженную птицу, испорченный праздник, даже вкусно пахнущий пирог больше не манил его.
За что он обидел ни в чем не повинную птицу?.. Просто надоели ему вечно голодные индюки, которые бродят по двору и болбочут.
Когда, успокоившись, Микас пришел домой, у сеновала уже стояли Гедрюс в новой ковбойке, Расяле с голубой лентой в волосах и мама с папой. Мама держала индюшку, а папа привязывал ей к ноге лучинку. Увидев Микаса, все замолчали, только Расяле не выдержала и сказала:
– Уж такой бессердечный… Уж такой разбойник… Самого страшного разбойника страшнее!
– Я только спугнуть хотел… – негромко отозвался Микас. Он словно просил, чтоб его отругали, чтоб папа что-нибудь сказал, даже ремнем вытянул!.. Микас получил бы по заслугам, и все бы образовалось.