Эйфель
Шрифт:
— Подвезти тебя, Гюстав?
— Нет, благодарю, я лучше пройдусь…
Он лжет, хотя и понимает, что в такой поздний час ему вряд ли удастся найти свободный фиакр. Но у него нет больше сил.
— Ну, позволь хотя бы продемонстрировать тебе мой автомобиль! Это опытная модель. Ты увидишь: она великолепна…
Не успел Эйфель отказаться, как Антуан уже исчез в темноте, насвистывая: «Часовые, не стреляйте, эта птичка к нам из Франции летит…»
Гюстав боялся именно такой ситуации; он сделал все возможное, чтобы ее избежать. Ну, делать нечего, осталось
А что Адриенна? Может быть, она думает точно так же? Эйфель остерегается выяснять, он стоит к ней спиной, словно она Медуза Горгона. Главное, не оборачиваться, не глядеть на нее! Смотреть только вдаль, в темноту, вот на звезду над куполом собора Инвалидов.
— Посмотри на меня…
Ее голос разбил ночное безмолвие. Гюстав не шевельнулся. Конечно, этого следовало ожидать.
— Посмотри на меня! — настойчиво повторила она, подходя.
Он чувствует ее близость. Несмотря на тьму и холод, ему кажется, будто рядом вспыхнул пожар. Удушающее пламя! И когда рука Адриенны ложится на его плечо, ожог становится нестерпимым. Однако ему удается отступить — не грубо, а мягко, как в фигуре танца.
Он делает над собой усилие, чтобы заговорить.
— Честно говоря, я надеялся, что никогда больше не увижу вас.
Эта фраза поражает Адриенну, как выстрел в сердце, но она держится достойно. Изображает светскую, высокомерную непринужденность и, отвернувшись, стоит неподвижно.
Но вот наконец подъехал автомобиль, и она облегченно вздыхает.
Антуан гордо выпрыгивает из странной машины, которая сотрясается и ревет на всю округу.
— Куда он подевался? — спрашивает он удивленно.
Адриенна, придя в себя, оглядывается. Эйфель исчез.
ГЛАВА 14
Бордо, 1859
День тянулся долго. На стройке царило напряжение: один из рабочих начал препираться с Пауэлсом из-за премии. Дело дошло до рукопашной, и Гюставу пришлось их разнимать.
— Вы держите сторону своих рабочих, Эйфель, но мы-то знаем ваши предпочтения, — проворчал Пауэлс, вытягивая из рукавов манжеты, словно собрался их отгладить.
Его оскорбила дерзость этого выскочки, который самолично обратился к поставщику древесины, но больше всего он был уязвлен тем, что Бурже выполнил эту просьбу и, рассыпаясь в похвалах молодому инженеру, посоветовал Пауэлсу укрепить леса. С той поры он начал побаиваться Эйфеля, словно шпиона.
А Эйфель только ухмылялся: плевать он хотел на интриги. Хотя Пауэлс здорово повеселился бы, если бы видел, как он ломился через подлесок и колючие кусты, обдирая одежду; как он перелезал через стену и бежал прямиком через поля, в забрызганном грязью парадном сюртуке, лишь бы не встретиться взглядом с юной красавицей, чьи намерения он не так понял. После того праздника инженер думал только о своей стройке, о своих досках, о безопасности рабочих, и больше ни о чем… Особенно об Адриенне Бурже…
Гюстав иногда даже оставался ночевать в деревянном домике, стоявшем неподалеку от реки. Домик служил ему конторой, а также хранилищем чертежей и измерительных приборов. Вид из окошка здесь был куда
Вот и сейчас луна явилась ему. Последние несколько ночей погода была пасмурной, облачной, но нынче вечером белый диск ночного светила выплыл из-за горизонта, словно бледный воздушный шар, и воспарил в небо. Гюстав взглянул на него, словно желал спокойной ночи кому-то близкому перед тем, как нырнуть в постель, потом зашагал к своей хижине. Внезапно он ощутил озноб, вздрогнул и обхватил себя руками.
— Добрый вечер…
Эйфель отшатнулся. Этот голос… И эти кошачьи глаза, совсем желтые в лунном свете…
— Добрый вечер, — ответил он, стараясь говорить бесстрастно.
Она стояла у двери, кутаясь в шаль.
— Вы озябли, — сказал он, отпирая дверь ключом на тяжелой связке. — Входите…
Адриенна разглядывала хижину так внимательно, словно отыскивала какую-то подсказку, подбирала ключ к ее хозяину. Это было рабочее помещение, однако она заметила стопку одежды, бритву, помазок и расческу, тюфяк с тремя скомканными одеялами. Эйфель чувствовал себя так, словно его раздевают догола, но это его почти не смущало. Она судила о нем по этим раскиданным вещам. Он, конечно, мог бы оправдаться, сказать, что у него есть жилье в городе, но зачем?
Инженер переложил вещи на большой стол, и без того загроможденный рисунками, чертежами, линейками, и указал гостье на единственный стул.
— Благодарю, я не устала, — сказала она, встряхнув пышными кудрявыми волосами.
Подойдя к столу, девушка наклонилась над чертежами моста. Свет, исходивший от простой керосиновой лампы, которую зажег Гюстав, был таким тусклым, что ей пришлось сильно нагнуться; в полумраке эта поза выглядела двусмысленно. Гюстав стоял как раз позади, в шаге от нее, и смотрел на соблазнительный, зовущий силуэт.
— Знаете, я ее прочитала, вашу книгу, — сказала Адриенна, не оборачиваясь.
— Вот как…
— Я не всё поняла, но я ее прочитала.
Эйфель с трудом сдерживался, чтобы не протянуть руку, не коснуться того, что было так близко…
— Там был примерно такой же рисунок, — добавила она, проведя пальцем по наброску одной из опор. — Да-да, я узнаю этот столб; а для чего он служит?
Она распрямилась с невыразимой грацией и обернулась к Гюставу. В каморке сразу стало светлее.
— Адриенна, зачем вы здесь?
Опершись ладонями на край стола, девушка приняла еще более соблазнительную позу. Однако ее лицо выражало прямо противоположные чувства — робость, растерянность.
— В тот раз… на моем дне рождения…
Эйфель отступил, но не отвел взгляда. И сухо ответил:
— Я сожалею. Мы не поняли друг друга…
— Да нет же! — сердито воскликнула она. — Это всё я… То есть я хочу сказать: это я сожалею… и я прошу у вас прощения…
Гюставу странно было видеть Адриенну такой потерянной. Он привык, что она невозмутима, безразлична, недоступна. А она ведет себя, как провинившийся ребенок.