Face control
Шрифт:
Веня поворачивается, чтобы снова сесть в машину, но Бурзум, неожиданно поднявшись, берет его за руку:
– Хватит, не падай в бычку!
Веня застывает в нерешительности.
– Тебе надо уйти, – говорит Бурзум, да так тихо, что я скорее читаю слова по губам, чем слышу их.
– Мне? – он не находится, что сказать.
– Пойдем, я все объясню, – она увлекает его в темноту двора.
Я остаюсь в полной нерешительности. На сердце чернь. Разве можно иметь столь мелкую душонку? Сожалею, что не пил и не нюхал, будь я на вставке, устроил бы показательное выступление…
На ум лезут диковатые мысли, вроде того, что это тоже любовник, с которым она думала встретиться после меня.
Однако буквально через минуту Бурзум появляется снова.
– Кто это? – только и спрашиваю, недоумевая.
– Никто, – Бурзум смотрит немного отстраненно. – Никто, я спутала машины.
37
1 мая, вторник
Любил ли я когда-нибудь весенние праздники? Этот вечный лозунг советских передовиц: «мир–труд–май»? Саму весну – всем сердцем, безоговорочно и бесповоротно, насколько бы продажной и непостоянной девкой она ни была. Предвестье лета, ознаменование расцвета и очищения, пробуждение после долгой спячки! Но отмечать этот процесс народными гуляниями, плясками и всеобщим весельем? С детства ненавижу простоватую мишуру плебейских увеселений, восторженные крики толпы в цирке и зоопарке, грустные вздохи под аккомпанемент уличных музыкантов…
Невесело катить по переполненным пьяной самодовольной массой улицам, смотреть на рабов, праздно шатающихся, пьющих из горлышка тепловатое дешевое пиво, распевающих обрывки бесхитростных песен, спаривающихся на непрогретой пока траве в зарослях зеленеющих кустов….
Бурзум с каждым днем все больше отдаляется от меня. Мы редко видимся – раз, от силы два в неделю. Все чаще в ее речи встречаются фразы: «Как бы не узнал Веня, как бы не проколоться, лучше не будем, а то…» Волчьи стаи бессмысленной ярости терзают мою душу. Я чувствую, что расклеился, злобное божество Мардук превратился в мелкого неудачливого беса. От безнадеги мыслей о предстоящем расставании не спасают ни кокс, ни алкоголь. Только второй номер на время выключает сознание, погружая в вязкую мглу оцепенения.
Периодически обнаруживаю себя утром в постели смутно знакомых девиц, кажущихся по отходняку особенно пустыми и невзрачными. Пару раз встречался с Шашкой. Как-то нажрался в компании Стаса и пяти веселых молоденьких манекенщиц из «Модус Вивендис». Вечеринка окончилась несерьезной групповухой в Стасовом коттедже на Рублевке. Вроде все обычно. Однако всем своим нутром, спинным мозгом чувствую: что-то изменилось, где-то произошел сбой программы. Жизнь надломилась, стала какой-то бессмысленной и бесполезной.
16:45. Квартира на проспекте Вернадского. Мы кончили одновременно и теперь сидим всклокоченные и потные на кровати, наконец-то
– Ну, – вдруг говорит Бурзум, – и как же мы будем дальше?
– Что ты имеешь в виду? – Я тщетно пытаюсь делать вид, что не догоняю, о чем это она.
– Так и будем заниматься сладким адюльтером на постоянной измене перед законными супругами? – Бурзум уходит на кухню и возвращается с тарелочкой пирожных, купленных утром в Delifrance.
– Нам нужно время, – только и получается у меня.
– Время?! – неожиданно Бурзум с размаху швыряет в меня едва надкушенным эклером, и я понимаю, что она в бешенстве. – Какое, к ебеням, время?!
Слезы на ее глазах. Она отворачивается.
– Понимаешь, после того случая, когда Веня ударил меня, а ты сидел и… Я больше не могу уважать тебя… Миф рушится на глазах, ты больше не бог, Мардук!
– Кто же тогда?
Бурзум пытается крепиться, но слезы не остановить.
– Так, какая-то хуйня из мрачной готической сказки. Мелкий и подлый персонаж.
– И у подлецов есть сердце. – Я не знаю, что надо говорить. Хочется вскочить и броситься прочь. Силой воли удерживаю себя на месте.
– Может быть… Только что за дело до них главной героине? – Бурзум все же берет себя в руки и перестает плакать. – Веня любому глотку за меня перегрызет… А ты…
– Я тоже, – понимаю, что несу чушь, но остановиться невозможно.
Бурзум поднимается с кровати, медленно, немного картинно одевается.
– Я пойду, поздно уже, – она говорит тихо, едва слышно.
– Я провожу, – вскакиваю, начинаю суетливо бегать, собирая раскиданную одежду.
– Не надо, – Бурзум говорит излишне спокойно, словно бы безучастно. – Я не хочу.
18:20. Одинокий, измотанный, выбираюсь на улицу. «В любом обломе всегда есть место для кайфа, – копошатся грустные мысли. – Приятные ощущения немного суицидальной направленности». В воздухе пахнет приближающимся дождем. Поистаскавшаяся публика, как обычно нетрезвая, весело шарится по городу. «Вы с радостью, я с ненавистью», – думается мне.
38
10 мая, четверг
Бурзум пропала! Ее нет нигде, ни в офисе, ни дома, ни в клубах, ни у знакомых. Вяло посещаю текущие рабочие заседания. Большую часть дня сижу дома, смотрю спутниковое ТВ, все каналы подряд. Каждый вечер, окрыленный надеждой, устремляюсь на поиски. Результатов – ноль, часам к трем ночи, понимая, что все напрасно, ложусь спать. Иногда пью со знакомыми и в одиночку. Никакие другие средства, кроме алкоголя, организм не принимает.
12:10. Федосов звонит на мобильный, наверное, в сотый раз.
Вспоминаю, что не так давно (по-моему, числа девятого) на трубку позвонил ее муж. Интересно, откуда у него мой номер? Представляю, как Веня рылся в ее записных книжках, с аккуратной ненавистью выписывая каждый, кажущийся подозрительным, номер.
– Сука, я и не узнал тебя тогда. А ведь это ты.
– Да.
– Если бы узнал, пиздец тебе.
– Это все, что ты хотел сказать? До свиданья.
Веня торопится, пока я не положил трубку: