Face-to-face
Шрифт:
«Но вот других качеств Людмилы девочке лучше не иметь».
— Почему? — удивилась Таня. — Каких качеств?
Тетка уставилась на нее испуганно и растерянно.
— Что? Ты о чем?
— Ты сейчас сказала, что мне лучше не иметь каких-то других ее качеств. Каких?
— Я… вообще ничего не говорила.
«Не может быть!»
— Чего не может быть? — Таня повернулась к Петру Эрнестовичу. — Про что ты говоришь?
Голос дяди дрогнул, когда он ответил:
— Я молчал, детка.
«Что-то шофер задерживается, а ведь сегодня еще партсобрание».
Таня, мгновенно забыв о неизвестной
— Ой, дядя Петя, я чуть не забыла! Ты ведь член партии, да? Напиши мне рекомендацию в комсомол, у нас завтра общешкольное комсомольское собрание.
Брови Петра Эрнестовича слегка приподнялись.
— Завтра? Но тебе только сегодня исполнилось четырнадцать, к чему такая спешка?
— Без утверждения комитета комсомола школы райком комсомольские билеты не выдает, а следующее общешкольное только в мае, ты представляешь?
— Ничего не понял из твоей длинной и сумбурной речи. Ладно, пусть в мае. Но почему бы тебе не подождать до мая?
— В мае у нас будет много десятиклассников поступать, как ты не можешь понять? Они все только сейчас спохватились, что в институт без комсомольского билета трудней поступить, а в райкоме лимит — двадцать человек от школы, меня могут и не пропустить, и что мне тогда делать? У нас в классе все, кому четырнадцать, уже в комсомоле, а мне что — до восьмого класса в пионерском галстуке ходить? И потом, я весь устав уже выучила.
— Ох, с каким удовольствием я походил бы сейчас в пионерском галстуке, — вздохнул Петр Эрнестович. — Ладно, сейчас мне некогда — вон, в дверь звонят уже, машина пришла. Вечером приеду и поговорим.
Злата Евгеньевна вышла в прихожую проводить мужа, а Таня, оставшись одна, намазала хлеб ровным слоем масла, положила сверху своего любимого печеночного паштета и задумалась. Мысли ее, главным образом, вертелись вокруг завтрашнего общешкольного комсомольского собрания.
Если честно, она была не совсем откровенна с дядей, приводя столь убедительные резоны и доказывая необходимость своего немедленного вступления в комсомол. Главной причиной был Славка Кемецкий из параллельного класса. Высокий, с длинным чубом цвета спелой ржи и легкими крапинками веснушек на носу, он сочинял стихи и вот уже два года был бессменным редактором их школьной стенгазеты.
Ах, Славка! Однажды осенью, когда Таня с одноклассницей дежурили и задержались в школе, он налетел на них в коридоре и с озабоченным видом спросил:
«Девчонки, вы рисовать умеете?»
Руки у него были измазаны синей-желтой краской, и даже на щеке зеленело пятно.
«Ты чего такой разноцветный? — фыркнула одноклассница Тани. — По тебе Мойдодыр еще не плачет?».
«Нет, девчонки, на полном серьезе — нужна помощь. Завтра к нам в школу из братской Польши делегаты приезжают, директор велела срочно стенгазету на стену вывесить, мы зашиваемся. Пошли, поможете».
Он отбросил упавший на лицо чуб, и у Тани захолонуло сердце.
«Ладно, — сказала она безразличным тоном, — давай, чего делать? Только я рисую не очень».
«Да шут с ним, — обрадовался Славка, — нужно только закрасить буквы на заголовках и серп с молотом на флаге аккуратно сделать, там уже все размечено».
В душной пионерской комнате в лихорадочном возбуждении работала вся редколлегия
«Ровнее буквы пишите, вон у вас „а“ за край залезла! Димка, ты зачем Смирнову такую сигару здоровую сделал, где ты будешь Дегтярева с Чуриковым рисовать? Девчонки, вы на серп и молот красным не залезайте, потом краска будет из-под золота просвечивать!»
В конце концов, флаг в левом верхнем углу получился приличный — красное полотнище на ветру с золотой эмблемой серпа и молота, а рядом фотография пионера-героя Павлика Морозова, чье имя носила школа. Прямо под ней было стихотворение из школьного учебника:
Мы дети заводов и пашен, и наша дорога ясна. За детство счастливое наше спасибо родная страна!Еще ниже была вклеена вырезка из передовой статьи газеты «Правда» с фотографией шахтера, на сто процентов перевыполнившего норму по добыче угля. Далее аккуратные буковки, походившие на ползущих стройными рядами муравьев, рассказывали о великом русском поэте Михаиле Юрьевиче Лермонтове, чей сто шестьдесят шестой день рождения нынче праздновала вся страна. В колонке, озаглавленной «Пионеры нашей школы», можно было прочесть о количестве макулатуры, сданной школьниками за последний месяц, а в разделе «Спорт» — о победителе школьного турнира по шахматам Сене Козлове и о приближающейся олимпиаде.
Однако лучше всего удалась карикатурная рубрика «Они позорят нашу школу!» — восьмиклассник Толя Смирнов с огромной сигаретой во рту напоминал Чарли Чаплина, а шестиклассники Дегтярев с Чуриковым, со зверскими выражениями лиц мутузящие друг друга, походили на питекантропов из учебника по истории древнего мира. Все то время, что они работали, Таня незаметно поглядывала на расхаживавшего по пионерской комнате Славу, и каждый раз, когда он небрежным движением руки отбрасывал наползавший на глаза чуб, внутри у нее словно что-то обрывалось от восторга.
Польские гости их работу похвалили, довольно долго стояли у стены, с интересом читая о сданной макулатуре, сдержанно улыбались. Однако через два дня после их визита кто-то написал непечатное слово прямо поперек карикатуры на драчуна Дегтярева, и газету пришлось снять. Тем не менее, теперь Слава Кемецкий, встречая Таню в коридоре, дружески улыбался ей и даже иногда задерживался, чтобы перекинуться парой слов.
Одноклассники относились к Тане неплохо, но из-за каменноспокойного выражения лица некоторые девчонки дразнили ее чурбаном. Скажи им кто, что при виде редактора школьной газеты у Тани Муромцевой каждый раз перехватывает дыхание, а сердце летит в никуда, — обхохотались бы. Естественно, что и Слава Кемецкий не мог об этом догадаться, тем более, что учились они в разных классах. Он даже не замечал, что они в последнее время все чаще и чаще встречаются в коридоре.