Факел
Шрифт:
Павел еле вылез из кабины. Он страшно устал. Техник помог ему отстегнуть парашют.
– Кажется, лихо дрались, Павел Сергеевич?
– не то спросил, не то отметил техник, подавая ему палку.
– Спасибо за машину,- тихо сказал Павел и пошел к командирской землянке, где должен был состояться разбор боя.
Вошел и тут же, не ожидая разрешения, тяжело опустился на скамейку. Пот градом катился по лицу. Ноги мучительно ныли…
Борисов начал разбор. Он говорил коротко и ясно, как и полагается командиру. Несколькими штрихами
– Особо хочу сказать о Павле Сергеевиче,- заметил Борисов.- Дрался ты, Павел, как настоящий ас.
– Борисов, чтобы не быть официальным, перешел на «ты».
– Троих свалил, паразитов. Дай я тебя расцелую, дорогой!
– Широко шагнул к Павлу. Летчики зааплодировали.- Вижу, Павел, тяжело тебе пришлось. Но выдержал ты, дружище, экзамен. На пятерку с плюсом выдержал. Теперь на тебя, как на себя, надеюсь. Поздравьте, друзья, Павла Сергеевича с новым боевым крещением!
Летчики наперебой подходили к Павлу, желали новых побед. А он, растроганный теплым участием, беспрестанно вытирал пот с лица и односложно, будто заученно, твердил:
– Спасибо за доверие, друзья, спасибо.
Последним подошел Дима, тихо сказал:
– Пойдем отдыхать.
– Пойдем.
Они шли по заснеженным улочкам военного земляночного городка медленно и молча. Павел думал сейчас о ней, о Тоне, которая вот уже несколько недель назад взяла его «на персональный учет» и каждый вечер делает ногам примочки. И пока ноги греются в теплых уютных ванночках, Павел о многом успевает поговорить с Топей: получает ли она письма из дому, не тяжело ли ей тут, на Севере, не тоскует ли по родным. А она сидит против него на стульчике и отвечает: не беспокойтесь, мол, Павел Сергеевич, дома все в порядке, к Северу привыкла и тоска не гложет, недаром толстеть начала, аж неудобно - война…
Павел говорил с Тоней - полушутя, полусерьезно - и о том, любила ли она кого-нибудь. Ведь не могла же она никого не любить такая сердечная, отзывчивая. И Тоня - тоже в тон ему, шутливо-серьезно - отвечала, что полюбить она еще никого не успела, окончила медицинский техникум - и на войну. Ну а нравилась ли ребятам - это надо у них спросить. Тоня смеялась, смеялся Павел, и им обоим было хорошо в этой небольшой процедурной комнате, при неярком мигании еле заметной электрической, лампочки под самым потолком.
Павел спросил как-то Тоню, не любит ли она сейчас кого-нибудь, и, наблюдая незаметно за ней, с замиранием сердца ждал ответа. А она, проказница, выпорхнула из процедурки, а когда вошла, как ни в нем не бывало спросила:
– Ну, как у нас дела, Павел Сергеевич?
– Дела, как сажа бела, - отшутился Павел и опять со своим вопросом: - Скажи, Тонечка: а все же ты любишь кого-нибудь?
На этот раз она не убежала, зарделась, тихо сказала:
– Есть один парень на примете. Только не знаю, догадывается ли.
– Далеко этот
– Да как вам сказать. Бывает далеко, бывает и близко, а бывает и совсем рядышком.
– Кто же это такой, Тонечка, скажи, если не секрет?
Тоня перебирала белье в шкафу, не обернулась, ответила:
– От вас не скрою. Это вы, Павел Сергеевич.
– Я? Да?! Тонечка!
– крикнул Павел и прямо на культях, спотыкаясь и чуть не падая, пошел к Тоне.
– Да вы с ума сошли!
– крикнула Тоня и бросилась Павлу навстречу. Она подхватила его, усадила на скамейку, и так сидели они молча несколько минут. Павел гладил ее светлые, по-мальчишечьи постриженные волосы, о чем-то хорошем-хорошем думал и не знал о чем…
А теперь, проходя с Димой Соловьевым мимо санчасти, попросил его:
– Зайдем к Тонечке. Пусть вместе с нами порадуется нашей победе.
Дима остановился.
– Ты зайди, а я загляну в столовую. Что-то проголодался.
– Ну ладно, Шплинт, иди.
– Павел улыбнулся лукавой хитрости друга.- Примочки ногам сделаю. Ноют, Дима.
Тоня встретила Павла шумно:
– Слыхала, Павлуша, как ты отличился!
– Откуда, Тонечка?
– пророкотал Павел басом и поцеловал ее в щеку.
– Забегал тут один технарь. Палец молотком пришиб. Пока перевязывала, рассказал.
– Это - тебе подарок, Тонечка. Трех сегодня на сопки спустил.
– Ой как здорово, Павел!
– Твои примочки помогают. Они, как эликсир, действуют и на ноги, и на сердце. Ноги крепче становятся, а сердце…- Павел сделал паузу.- А сердце любвеобильнее!
– выпалил он.
– Это как же так?
– Тоня сделала круглые глаза.- Значит, кого-нибудь оно еще уже в себя вместило? Эх, Павел Сергеевич!
– Она погрозила пальцем.
– Да что ты, Тонечка,- посерьезнел Павел,- как можно! Оно принадлежит только тебе, моя пуговица, только тебе, моя кнопка.
Тоня подбежала к Павлу, взяла его за пяечя, скомандовала:
– Садись, товарищ гвардия старший лейтенант. После выдающегося боя наш могучий коллектив, состоящий из медицинской сестры Пожарской и ее боевых коллег, преподносит тебе, дорогой Павел Сергеевич, сто граммов чистейшего спиртуса. Выпьем за наше здоровье. Ура!
Павел принял из руки Тони мензурку.
– А за это тебе не влетит?
– спросил он и залпом выпил спирт.
– Теперь уже нет!
– засмеялась Пожарская, глядя в пустую мензурку.- Сухо, как после сильнейшего зноя. Ноги в ванночки - марш!
Павел осторожно опустил культи в теплый раствор. По всему телу разлилась приятная истома, на сердце стало хорошо, радостно, В эти минуты ему хотелось сказать Тоне что-то задушевное, чтобы она запомнила его слова на всю жизнь;
– Посиди со мной, Тонечка,- показал Павел на скамейку.- Не замерзла? Тебе в Крыму бы побывать. Не была? Как там хорошо летом! Вот освободим Юг, обязательно тебя свожу.