Фалько
Шрифт:
– Вероятней всего, вот здесь. Там обширные сосновые леса и низина, тоже поросшая сосняком. Место называется Ареналь.
– Какое оружие?
– Гранаты, пистолеты, ручные пулеметы, – ответил Поведа. – В тюрьме есть наши сторонники. И надзиратели, и кое-кто из администрации. Вы знаете Картахену?
– Знаю.
– А Аликанте?
– Знаю.
– Превосходно. Я уже сказал: ваша задача – обеспечить координацию и взаимодействие. Все подготовить к сроку.
– А почему вы не поручите это дело кому-нибудь из ваших… фалангистов?
Поведа взглянул на адмирала – и сразу же на Фалько:
– У вас в НИОС имеются опыт,
Фалько с улыбкой выпустил облачко дыма.
– И ответственность тоже, если что вдруг не заладится… Воображаю…
– Это уж как водится.
– Ну, и кто же возглавит штурмовую группу?
– Проверенный и очень надежный товарищ. Сейчас он возвращается из Альто-дель-Леон… Герой войны. Зовут его Фабиан Эстевес – вы познакомитесь сегодня вечером или завтра утром, как только он приедет в Саламанку. Мы запланировали вашу встречу для обсуждения всех деталей… – Он взглянул на часы. – Я, к сожалению, присутствовать не смогу, потому что совсем скоро уезжаю в Севилью.
– Ну а что мне делать, когда они со спасенным – если, конечно, все пройдет гладко, – погрузятся на судно?
– У вас выбор: возвращаться вместе с ними или самому. Ваша работа на этом кончается.
Фалько кивнул, коротко глянув на адмирала. Он ждал от шефа хоть слова, хоть жеста. Чего-нибудь для завершения разговора. Но адмирал хранил равнодушное молчание. И оно не могло не тревожить.
Открытая терраса кафе «Новелти» была залита солнцем. Сидя под одной из арок на площади, совсем рядом со зданием магистрата, где с балкона свисал государственный флаг, Лоренсо Фалько слушал адмирала. Был час аперитива, и потому они заказали вермут и оливки. За соседними столиками сверкали начищенные сапоги, роились защитные офицерские френчи, кожаные куртки поверх голубых рубашек, красные карлистские береты, легионерcкие пилотки с кисточками, фуражки. Чуть только покинув кабинет Поведы, Фалько хотел немедля вернуться в отель и переодеться, но адмирал не пустил. Я, сказал он, желаю выпить с тобой, покуда ты в форме. Тут, в Саламанке, сроду не видели флотских офицеров, так что пойдем-ка покажем наш флаг. Пусть видят, что и мы, моряки, вносим свою посильную лепту в священное дело освобождения Испании от марксистского варварства, от либерального масонства и от всякого такого зловредного прочего.
– Да какой я моряк…
– Мне решать, кто моряк, а кто нет. Кем скажу, тем и будешь.
И вот сейчас, понизив голос и посасывая то вермут, то пустую трубку, адмирал сообщал Фалько кое-какие дополнительные подробности предстоящего задания. В тюрьме Аликанте заместителем начальника служил некий субъект, который отправился навестить семью сюда, во франкистскую зону, и был схвачен. И посажен в тюрьму здесь, в Саламанке, за приверженность социалистическим идеям. Его, разумеется, ликвидируют, но сначала он может быть полезен – нарисует план своего исправительного заведения и опишет его внутреннее устройство.
– Зачем ему сотрудничать, если все равно расстреляют? – возразил Фалько.
– У него есть семья, не забывай. Можно будет надавить с этой стороны.
– И когда же я его увижу?
– Завтра, когда прибудет этот…
– А что известно про этого Фабиана Эстевеса?
– Начальство за него ручается головой. Молод. Сметлив, что называется. Не из тех, кто отсиживается в тылу и неизменно примыкает к победителям. Учился на юридическом, распространял фалангистские газетки да не где-нибудь, а в рабочих кварталах… Одной рукой распространял, другой – ствол в кармане держал. Партийный билет номер тридцать с чем-то, так что сам понимаешь… Участвовал в мятеже в Толедо, а когда подавили, отбивался в Алькасаре вместе с генералом Москардо, пока город не освободили. Ну и вот, вместо того, чтобы шляться, как все, по кафе и врать о своих подвигах, пошел добровольцем на фронт: под Гуадаррамой дрался, говорят, как лев.
– По описанию человек подходящий.
– Ну да. Работает не языком, а руками, но зато как надо. Остальное – твое дело.
Фалько замолчал на минуту. Он складывал мозаику, но кое-каких кусочков не хватало.
– А почему я? – спросил он наконец.
– Ничего лучшего у меня нет.
Мгновение они смотрели друг другу в глаза. Познакомились они, когда Фалько торговал оружием, адмирал же стоял перед выбором – ликвидировать его или взять на свою службу. Наконец, после ночи за водкой, сигарами и беседами в румынском порту Констанца – у причала стояло судно, куда Фалько собирался погрузить двадцать пулеметов «максим» советского производства, – адмирал решился и предложил работать на правительство тогда еще совсем юной Республики, а позднее, накануне событий 18 июля – против нее. Разумеется, придерживайся адмирал иных воззрений, он запросто убедил бы Фалько примкнуть к другому лагерю. Тот, услышав про готовящийся военный переворот, спросил только: «Мы за или против?»
– Я еще не успел тебя спросить, как прошла твоя встреча со Шрётером.
– Хорошо прошла.
– Что за темы были затронуты?
В косоватом двухцветном взоре читался искренний интерес. И предостережение, внятное Фалько.
– Говорили о задании, хотя и немного, – ответил он. – Подтвердил, что германский флот примет участие в этой… затее… Еще расспрашивал о моей юности, когда я делал дела с белыми русскими, и всякое такое. Судя по всему, он в те годы тоже плавал по Черному морю на одном из кораблей международных сил.
– Какое совпадение.
– Не более того.
В глазу адмирала блеснула искорка насмешливого интереса:
– Это когда тебя ранили при отступлении к Севастополю и ты, как последний болван, чуть было не попался красным в лапы?
– Люди любят болтать… – Улыбка Фалько была так невинна, что убедила бы даже налогового инспектора. – И чего только не наболтают.
Губы адмирала, сжимавшие мундштук трубки, дрогнули в улыбке.
– Это же самая темная часть твоей биографии. Немудрено, что кое-кому очень интересно.
– Да ничего интересного… После отчисления из академии родители отправили меня подальше, к родственникам, в надежде, что я возьмусь за ум. Я и взялся, но не за ум, а за дела… Ну, вы все это знаете – слишком даже хорошо.
– Знать-то я знаю, но иногда, глядя, как ты ловко притворяешься этаким пай-мальчиком, – забываю. Ты даже мне умудряешься впарить, как у нас говорят, вместо вороной кобылы крашеную ослицу.
– Обидные ваши слова, господин адмирал, – улыбнулся Фалько.
– Будешь дерзить – пеняй на себя. В цепи закую, в узилище брошу.