Фантом памяти

Маринина Александра

–  Спрашивал. Никто ничего не знает. Я в тот день ехал на дачу, где планировал пробыть в полном одиночестве две-три недели, поработать над книгой. Жена утверждает, что через три недели с небольшим я вернулся и ни о чем таком ей не рассказывал.

–  Стало быть, можно сделать вывод, что вы стыдитесь этого события. Стыдитесь настолько, что даже жене ничего не сказали.

–  Не обязательно, - усмехнулся я.
– Я не веду праведный образ жизни, у меня были и другие женщины, кроме жены. Не могу утверждать, что я этого стыжусь, но жене о них, само собой разумеется, не рассказываю. Я вообще не очень-то с ней делюсь, я человек замкнутый, привык все переживать в себе, в одиночку.

–  Голубчик, вы же сами только что сказали, что у вас были и другие женщины, кроме жены. Стало быть, в самом адюльтере для вас нет и не может быть ничего особенного, ничего такого, что могло бы так сильно травмировать

вашу психику. Даже если речь идет об отношениях с какой-то женщиной, то в этих отношениях должно быть нечто такое, что совершенно выбило вас из привычной колеи. Такое, чего раньше никогда не было. И наша с вами задача - постараться найти в вашей душе именно те струны, которые могут дать такой болезненный, такой невыносимый для внутреннего слуха аккорд. Для этого мы с вами вместе должны покопаться у вас внутри и выудить для начала все ваши страхи, как явные, которые вы прекрасно осознаете, так и скрытые, спрятанные на уровне бессознательного.

–  А потом что?
– заинтересовался я.

–  А потом мы будем работать над тем, чтобы эти страхи уничтожить.

–  А потом?

–  Когда страхов не будет, ваша психика поймет, что можно выходить из подполья, образно выражаясь. Она ведь не дает вам сейчас вспомнить, потому что вы снова будете переживать и страдать. Как только она убедится, что страдать вы больше не будете, потому что вам на это событие, прошу прощения, наплевать с высокой колокольни, она с удовольствием вернет вам воспоминания, если ей хотя бы чуть-чуть помочь, дать маленький толчок. Таким образом, на первом этапе наших с вами занятий мы будем вылавливать из потомков вашей души страхи, на втором этапе мы будем их стирать и уничтожать, а на третьем подталкивать память. Стратегия лечения ясна?

Куда уж яснее, хотя не могу сказать, чтобы я был в восторге. Я почему-то был уверен, что присланный Мусей специалист будет работать только, выражаясь его же языком, по третьему этапу. Гипноз, внушение, транс, всякие там специальные психологические приемчики для стимулирования памяти. К этому я был готов. Но позволять чужому человеку копаться в моей душе я вовсе не собирался. Однако пути назад не было. Я мог отказаться от услуг Михаила Викторовича, но придет другой специалист и предложит мне то же самое. Другого-то способа нет, это я уже понял, пока Бегемот со свойственной ему обстоятельностью и неторопливостью излагал мне основы своей специальности и нашей с ним общей работы. Отказавшись же от услуг психоаналитика полностью, я не решал главную задачу: получить знания, позволяющие мне продолжать жить в покое и безопасности. И получить их как можно скорее, пока эту безопасность не разрушили самым грубым и беспардонным образом.

И я впрягся. Бегемот приходил ко мне через день, мы занимались по три-четыре часа, иногда дольше. В памяти всплывали какие-то детские впечатления, обиды, слезы, ссоры, и каждое из них мы тщательно обговаривали и анализировали. Мне было интересно, я так втянулся в эти разговоры, что в свободное от сеансов время самостоятельно копался в собственной жизни, выискивая то, что, на мой взгляд, тоже было достойно обсуждения. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что этот Бегемот с безразмерным животом и тягучим липким голосом стал для меня самым близким человеком. Никогда и ни с кем я не обсуждал свою жизнь так подробно. Никогда и ни с кем я не был так откровенен. Даже с Борькой Викуловым, потому что Борька всегда был сильнее, я психологически зависел от него, для меня было важным заслужить его одобрение, и уж Борьке-то я точно ни за что не рассказал бы о том, чего испугался, на что обиделся или из-за чего расплакался. К тому же Борька довольно рано осознал себя сильной и независимой личностью и перестал деликатничать с людьми, считая душевную мягкость и тактичность проявлениями трусости, дескать, правду-матку резать в глаза боятся те, кто не хочет наживать врагов, а тот, кто врагов не боится, смело говорит правду. Не знаю, может, он и прав, но только для меня его правда-матка регулярно оборачивалась обидами и тоскливыми злыми слезами в подушку по ночам. С возрастом я постепенно стал избавляться от угнетавшей меня психологической зависимости от Борьки, я перестал нуждаться в нем как в единственном и самом близком друге, поэтому наше общение со временем сократилось до тех двух-трех десятков минут, в течение которых Борька ухитрялся ничем меня не задеть. При более длительном контакте срыв был неизбежен, и я предусмотрительно сворачивал разговор, не дожидаясь опасного рубежа. Правда, другим близким другом я так и не обзавелся, не случилось его в моей жизни, зато весь не растраченный в пустом трепе внутренний потенциал я выплескивал в книгах, и это давало свой результат.

А вот Бегемотик

совершенно неожиданно для меня стал близким другом, в котором я, в сущности, и не нуждался. Главное было даже не в том, что он, в отличие от Борьки, ни при каких обстоятельствах не критиковал меня, какие бы истории я ему ни рассказывал. Он слушал меня. Слушал внимательно, не перебивая и не сводя с меня добрых выпуклых глаз, иногда лишь задавая уточняющие вопросы. И у меня возникло необыкновенно радостное ощущение, что я кому-то по-настоящему интересен. Уверен, если бы я начал рассказывать все это матушке, она бы выслушала меня с не меньшим, если не с большим вниманием, но потом непременно принялась бы объяснять мне, как я был не прав, как плохо я поступил и вообще какой я козел, и было бы куда лучше, если бы я сделал так-то и так-то. Матушке я интересен не как личность, а как потенциальный объект перевоспитания и улучшения. Борьке я был бы интересен как несомненный объект желчной критики и унижения. Лине просто скучно было бы меня слушать, ибо она, как всякая женщина, искренне полагает, что за четырнадцать лет совместной жизни узнала меня как облупленного и ничего нового в смысле моей личностной характеристики из моих сопливых детских воспоминаний не почерпнет. Всем же прочим, включая любовниц и приятелей, мне и в голову не пришло бы ничего рассказывать. Во-первых, нет у меня такой привычки, а во-вторых, существует масса журналистов, обожающих брать интервью не у самих знаменитостей, а у их знакомых и выспрашивать подробности из жизни звезд. Подставляться подобным образом я в любом случае не хотел.

Мои регулярные занятия с Бегемотом привели к значительному сокращению контактов с внешним миром, в том числе с Линой, матушкой и моими товарищами по лечению - Чертополохом и Мимозой. Разумеется, никто из них не знал, что я работаю с психоаналитиком. Павлу Петровичу и Елене знать об этом было не нужно, незачем выпускать наружу информацию о том, что у Корина с головой беда. Матушке я ничего не говорил, чтобы не пугать: она легко может запаниковать при мысли, что я все вспомню и ее обман раскроется. Не нужно попусту волновать немолодую женщину. Что же касается Лины, то тут я промолчал по причине совершенно противоположной. Лина всегда была умным человеком, и она с недавнего времени, как мне кажется, стала отдавать себе отчет, что я не могу отвечать на ее любовь такими же пылкими чувствами, ибо не помню ни самих чувств, ни себя как их носителя. Она стала приезжать куда реже и уже не пыталась уложить меня в постель, ограничивалась лишь регулярными звонками. Если я признаюсь, что обратился к специалисту, чтобы восстановить память, это вселит в нее надежду, более того, она начнет предпринимать все, по ее мнению, необходимое, чтобы мне в этом деле помочь, иными словами - снова будет приезжать почти каждый день, и с ней нужно будет заниматься любовью и говорить какие-то приличествующие случаю слова. А мне не хотелось. Ну просто чертовски не хотелось.

Я впал в свое привычное состояние полной погруженности в самого себя, в собственные мысли и переживания. Меня, как обычно в таких случаях, стала раздражать необходимость с кем-то общаться, мне не хотелось вылезать из своей скорлупы и отвлекаться на пустые, не нужные мне разговоры. В эти дни мне интересен и нужен был только Бегемот.

И я всем сказал, что плотно работаю над книгой. Разумеется, Муся была в курсе, но все остальные приняли эту отговорку за чистую монету и деликатно оставили меня в покое.

Я действительно пытался работать. Но только все как-то странно получалось... Первое время я увлеченно трудился над романом о милиционерах, но по мере того, как продвигались вперед наши занятия с Бегемотиком, я все отчетливее осознавал, что не хочу его делать. Я хочу совсем другого. К полному своему изумлению я вдруг понял, что хочу написать книгу о сестре. О Верочке. При всем том, что книга эта (тут Муся совершенно права) не принесла бы никакого коммерческого успеха. Мне отчего-то казалось, что это нужно мне самому. Верочка - это тридцать пять лет моей жизни, она была младшей сестрой и прожила на свете именно столько. Чем больше я общался с Бегемотом Викторовичем, тем больше и чаще нам пришлось говорить о Верочке, вспоминать ее и анализировать мое к ней отношение.

В какой-то момент я сказал врачу о своем неожиданном желании.

–  Я могу это понять, - кожа на шее Бегемота собралась в жирные складки, как всегда, когда он кивал головой.
– Вся жизнь вашей сестры - это ведь и почти вся ваша собственная жизнь. Видимо, настал период, когда у вас возникла потребность разобраться со своей жизнью. А может быть, вам наконец захотелось рассказать о себе. Но не в форме мемуаров или автобиографии, а в форме рассказа о сестре. Может быть, вы просто устали от постоянной замкнутости и одиночества и вам хочется выкричаться?