Фараон
Шрифт:
Он низко поклонился, но наместник заставил его сесть.
— Ты что-то скрываешь от меня, князь, — произнес он тоном, в котором чувствовалась обида. — Я хочу, чтобы ты объяснил мне, какая беда грозит Финикии или Египту.
— Неужели наследник фараона не знает этого? — спросил Хирам нерешительным тоном.
— Я ничего не знаю. Я провел больше месяца в храме.
— Как раз там и можно было все узнать.
— Ты скажешь мне! — вскричал наместник, стукнув по столу. — Я никому не позволю шутить
— Я расскажу тебе, если ты, царевич, дашь мне клятвенное обещание молчать. Хотя я не могу поверить, чтобы наследника престола не поставили в известность…
— Ты не доверяешь мне? — изумился Рамсес.
— В таком деле я потребовал бы обещания даже у фараона, — ответил Хирам решительно.
— Ладно — клянусь моим мечом и знаменами наших полков, что не расскажу никому того, что ты откроешь мне.
— Достаточно, — сказал Хирам.
— Так я слушаю.
— Известно ли тебе, царевич, что происходит сейчас в Финикии?
— Даже и этого не знаю, — перебил раздраженный наместник.
— Наши корабли, — зашептал Хирам, — плывут со всех концов света на родину, чтобы по первому сигналу перевезти все население и его имущество куда-нибудь за море, на запад…
— Почему? — удивился наместник.
— Потому что Ассирия хочет завладеть нами.
Рамсес расхохотался.
— Ты с ума сошел, почтеннейший старец! — воскликнул он. — Ассирия возьмет под свою власть Финикию! А что мы на это скажем? Мы, Египет?
— Египет уже дал согласие.
Вся кровь бросилась царевичу в голову.
— У тебя от жары мысли путаются, старик, — сказал он уже спокойно. — Ты забываешь, что такое согласие не может быть дано без ведома фараона и… моего.
— За этим дело не станет, а пока что заключили договор жрецы.
— Какие жрецы? С кем?
— С халдейским верховным жрецом Бероэсом, уполномоченным царя Ассара, — ответил Хирам. — Кто выступает от Египта — не могу сказать наверное, но кажется, что досточтимый Херихор, святой отец Мефрес и пророк Пентуэр.
Наследник побледнел.
— Имей в виду, финикиянин, — сказал он, — что ты обвиняешь высших сановников государства в измене.
— Ты ошибаешься, царевич, это вовсе не измена, старейший верховный жрец Египта и министр фараона имеют право вести переговоры с соседними державами. К тому же откуда ты знаешь, что все это делается без ведома фараона.
Рамсес вынужден был признать в душе, что такой договор был бы не изменой государству, а лишь пренебрежением к наследнику престола. Так вот как относятся жрецы к нему, который через год может стать фараоном! Так вот почему Пентуэр порицал войну, а Мефрес поддерживал его!
— Когда же был заключен договор? Где?
— По-видимому, ночью в храме Сета близ Мемфиса, — ответил Хирам. — А когда — я точно
«Ах, негодяи, — подумал Рамсес. — Так-то они считаются с моим положением наместника! Значит, они обманывали меня даже тогда, когда изображали мне состояние государства! Какой-то добрый бог внушал мне сомнения еще в храме Хатор!»
После минутной внутренней борьбы он сказал вслух:
— Быть не может, и я не поверю твоему рассказу, пока ты не представишь мне доказательства.
— Доказательство будет, — ответил Хирам. — Со дня на день должен приехать в Бубаст великий ассирийский владыка Саргон, друг царя Ассара. Он приезжает под предлогом паломничества в храм богини Ашторет. Саргон принесет дары вашему высочеству и его святейшеству, а затем вы заключите договор, вернее — скрепите печатью то, что порешили жрецы, на гибель финикиянам, а может быть, и на вашу собственную беду.
— Никогда! — воскликнул наследник. — А какое же вознаграждение получит за это Египет?
— Вот речь, достойная царя: чем вознаградят Египет? Для государства всякий договор хорош, если оно получает от него выгоду. И именно то меня и удивляет, — продолжал Хирам, — что Египет собирается заключить невыгодную сделку, ибо Ассирия захватит, кроме Финикии, чуть ли не всю Азию, а вам, словно из милости, оставит израильтян, филистимлян и Синайский полуостров. Само собой разумеется, что в таком случае пропадет вся дань, полагающаяся Египту, и фараон никогда не получит этих ста пяти тысяч талантов.
Наследник покачал головой.
— Ты не знаешь египетских жрецов, — ответил он. — Никто из них никогда не принял бы такого договора.
— Почему? Финикийская поговорка гласит: «Лучше ячмень в амбаре, чем золото в пустыне». Может случиться, что Египет, почувствовав себя слишком слабым, предпочтет даром получить Синай и Палестину, чем воевать с Ассирией. Но вот что меня удивляет… Ведь сейчас легче победить Ассирию, чем Египет! У нее какие-то затруднения на северо-востоке, войск мало, да и те неважные. Если бы Египет напал на Ассирию, он сокрушил бы ее, захватил бы несметные сокровища Ниневии и Вавилона и раз навсегда утвердил свою власть в Азии.
— Ну вот, видишь, значит, такого договора не может быть, — сказал Рамсес.
— Он был бы понятен для меня лишь в том случае… если бы жрецы… задумали свергнуть власть фараона в Египте. К этому, впрочем, они стремятся еще со времен твоего деда.
— Ты сам не знаешь, что говоришь, — перебил его наместник, однако на сердце у него стало тревожно.
— Может быть, я и ошибаюсь, — ответил Хирам, пристально глядя ему в глаза. — Но послушай…
Он придвинул свое кресло к царевичу и заговорил шепотом: