Фараон

Эссекс Карин

Прислужница украдкой бросила взгляд на царицу и тут же опустила большие, коровьи глаза, испугавшись, что Хармиона накажет ее за непочтительность. Царица поднесла чай к лицу, чтобы поднимающийся над чашей пар освежил кожу.

Девушка была совсем юной, пожалуй, лет четырнадцати; гречанка, но не чистокровная. Простой белый хитон открывал правое плечо, как у лакедемонянок. Царица заметила сквозь разрез в хитоне, что правая нога служанки слабо дрожит.

— Посмотри на меня, дитя, — велела Клеопатра.

Девушка

повиновалась, явно удивившись сочувствию, прозвучавшему в голосе царицы. Царица поймала и удержала ее взгляд; ее удивила красота полудетского лица. Несмотря на явную примесь чужеземной крови, черты девушки вполне соответствовали греческому идеалу. Клеопатра мысленно сделала себе заметку: нужно будет поговорить с Хармионой об этой служанке. Прекрасное, невинное лицо. Интересно, не спал ли с нею Цезарион? Скорее уж Антулл. Он, подобно своему отцу, наделен талантом соблазнять робких, но склонных к уступкам существ. Цезариона же, хоть он и царь, самого приходится соблазнять.

— Что ты видела, дитя?

— Ничего, твоя царская милость, Матерь Египет, — отозвалась служанка, покосившись на Хармиону.

— Я отправила ее, чтобы она попробовала подслушать у дверей, — пояснила та устало. — Слуги совершенно ненадежны и не знают языка императора. А это дитя бегло говорит на нескольких наречиях. Ее отец был ученым евреем, а мать — изгнанницей. Передай ее величеству, что ты услыхала.

Ресницы девушки затрепетали, словно крылья бабочки. В уголках глаз показались слезы.

— Пение, твоя царская милость, Матерь Египет, — нерешительно произнесла она.

— Пение?

— Да. Им-император учил дам петь песни.

— Песни?

— Песни, твоя царская милость. Наподобие загадок. На латинском языке. Н-нехорошие песни. Грубые, вроде солдатских. Про совокупление с животными. Всякое такое.

Царице потребовалось все ее самообладание, чтобы удержаться от смеха. Подражая суровой Хармионе, она вопросила:

— В каком часу это было? Наверняка сейчас они должны уже закончить свои песенные упражнения.

— Менее часа назад, — ответила вместо девушки Хармиона. — Когда служанка уходила, она услышала, как император потребовал еще вина.

Еще вина? Он пил и мял девок на протяжении двенадцати часов! Царица полагала, что рассеять меланхолию ее мужа будет несколько труднее.

— Да, твоя царская милость. Еще вина. И жареного поросенка. — Девушка понемногу начала преодолевать робость и все чаще бросала взгляды на царицу. — Император возжелал жареного поросенка с соусом из чернослива, а также фазана, приготовленного по его рецепту…

— Пропеченного на медленном огне и обжаренного с виноградом и вином. Продолжай.

— И гуся со сладостями, Матерь Египет. Да, он так и сказал: гуся со сладостями. И… и…

Внезапно девушка упала на колени, как

будто ее поразил тот же божественный недуг, которым страдал Цезарь, и спрятала лицо в ладонях, словно охваченная невыносимым стыдом. Под тонкой хлопчатобумажной тканью хитона видно было, как вздрагивает ее спина.

— Прекрати немедленно, дитя! — Хармиона начала терять терпение. — Возьми себя в руки и передай царице, что потребовал император.

Девушка подняла голову и встретилась с Клеопатрой глазами.

— И трех обнаженных служанок, чтобы они разрезали мясо, — выпалила она и снова опустила взор. — Твоя царская милость, Матерь Египет, — добавила служанка, судорожно втянув в себя воздух.

На этот раз царица не удержалась и расхохоталась. Лицо Хармионы осталось все таким же каменным; ей не нравились шутовские коленца, которые со скуки выкидывал Антоний. Служанка же снова опустилась на пол у ее ног и расплакалась, покорно ожидая наказания за то, что принесла царице дурные вести о выходках ее супруга.

— Что еще ты слышала? — требовательно спросила царица, знаком велев Хармионе поднять девушку. — Тебе знакомы звуки, которые можно услышать, когда занимаются любовью? Слыхала ли ты там что-либо подобное?

Хармиона запустила руку в черные кудри и потянула служанку за волосы, вынуждая поднять залитое слезами лицо.

— Только пение, твоя царская милость, Матерь Египет. Только пение. Прости меня. Полагаю, я знаю, как это должно звучать, но я ничего подобного не слыхала. Только пение и приказания прислать еду и служанок.

Царица взглянула на свою придворную даму с неодобрением. Вздохнув, Хармиона отпустила волосы служанки, подхватила ее под руку и подняла. Она пригладила растрепавшиеся кудри и почти бережно поправила одежду на девушке, потом оглянулась на царицу, словно спрашивая: «Так лучше?»

— Ты получишь награду за усердную службу. Мне нужны умные и верные девушки, знающие много языков. Тебя позовут. А сейчас можешь идти.

Девушка взглянула на Хармиону, ожидая подтверждения, как будто это Хармиона была царицей, а Клеопатра — придворной дамой. Хармиона кивком указала на дверь, и девушка заспешила к выходу.

Когда тяжелая дверь с глухим стуком затворилась за ней, Ирас перевернулся на спину и захрапел, но не проснулся. Царица небольшими глотками пила горячий, сладкий напиток; он заполнял пустоту внутри ее тела и в то же время причинял боль, огненной лавой скользя к желудку.

— Она знает, что болтать об этом нельзя? — спросила Клеопатра.

Девушка ей понравилась, и царица не желала ей ничего плохого. Она также убедилась в том, что это дитя еще может ей пригодиться.

— Она обо всем предупреждена, госпожа, — монотонно отозвалась Хармиона, но в голосе ее звучало неистребимое упрямство.