Фараон
Шрифт:
Клеопатра помнила, что те же самые проблемы были у нее и с Архимедом в те времена, когда близость с мужчиной была для нее новым, потрясающим опытом. Но с Антонием все это происходило куда серьезнее. Император римлян — не Архимед, ее подданный и родич. Клеопатре нельзя очутиться во власти Антония — она сделалась бы непозволительно уязвимой. Политически она и так уже была опасно близка к этому. Если она попадет от него в зависимость еще и в сексуальном плане, то она погибла.
Во время их последнего совместного вечера в Тарсе Антоний настоял, что на сей раз он примет ее у себя, ибо она бросила
Клеопатра решила так: если Антоний действительно захочет снова насладиться ее интимным обществом, он поспешит в Александрию сразу же после того, как уладит свои дела в Сирии. В тот раз она оставила его потрясенным, и он больше не вызывал к себе шлюх — во всяком случае, об этом ничего не было слышно.
Да, это было рискованно, но Клеопатра решилась пойти на риск, и он себя оправдал. Антоний находился здесь, удовлетворял свой ненасытный римский аппетит за ее столом и размышлял над ее рассуждениями о дихотомии между философскими доводами и чувственной страстью.
Антоний отгрыз от кости последний кусок мяса, запил его изрядным глотком вина и вытер руки о салфетку, прежде чем потянуться за гроздью фиолетового винограда.
— Ты забыла про киников, — сказал он.
— Ах, киники! Ты придерживаешься учения киников, император?
— Похоже, я уделяю мало внимания деньгам — лишь транжирю их на окружающих, как дурак. Разве это не одна из тех добродетелей, которые призывают совершенствовать киники?
— Да, но лишь для того, чтобы понять, что материальные вещи ценности не имеют.
— Я и так это понимаю. Материальные вещи ценности не имеют, потому мы с равным успехом можем как отбросить их, так и наслаждаться ими. В конце концов, какое это имеет значение? Да, полагаю, меня можно считать образцовым киником.
— Да, дорогой, ты — истинный образец киника. Разве Диоген не сказал, что Геракл — идеальный киник? Он или любой простой солдат, живущий суровой жизнью?
— И разве твой и мой народ не говорит, что я во многом подобен этому богу?
Антоний приподнял голову, чтобы Клеопатра могла полюбоваться его чеканным профилем.
— О да, но ты — отнюдь не простой солдат, хотя и можешь при помощи этой маски ввести в заблуждение многих. Не хотелось бы тебя огорчать, но Диоген все-таки был сумасшедшим.
— Вовсе нет. Он просто нарушал нормы и обычаи, и потому люди, любящие порядок, считали его безумцем. Видишь ли, так случается всегда. Те, кто любит нормы, терпеть не могут тех, кто их нарушает.
— Но Кратет, его последователь, — он точно был сумасшедшим.
— Нет, и он вполне нормален. Он был шутом, актером, учившим мудрости через комедию. — Антоний налил Клеопатре в кубок еще вина и поднес к ее губам. — Выпей-ка. Ты слишком воздержанна.
— Да, воздержанна —
— А вот наш Кратет не одобрил бы твоей сдержанности. Он любил заниматься любовью со своей женой, Иппархией, под открытым небом, не обращая внимания на то, видит их кто-нибудь или нет. Это и есть свобода — свобода от правил, от стыда, от запретов.
— Представляю себе, как они проводили время! — заметила Клеопатра. — Иппархия, эта аристократка, таскалась по улицам за своим чокнутым горбатым мужем-философом, а Кратет стучался в двери добропорядочных афинян, давал им философские наставления или просто валял дурака. Это и называется обладать свободой?
— Люди обладают свободой просто потому, что берут ее, Клеопатра. Я думал, ты это знаешь.
— В чем же тогда разница между свободой и гедонизмом? Между свободой и безумием?
— Пожалуй, Кратет обладал всем. Да, гедонист. Но он, самое большее, потакал своим страстям — они им не управляли. Он раздал свои деньги и деньги жены лишь затем, чтобы показать людям, что главное — это простота и любовь, а больше ничего и не нужно. В точности как я — ты не находишь? — Антоний горделиво выпятил грудь и взглянул на Клеопатру, ожидая одобрения.
— Но не во всем, не так ли? — спросила она. — Попробуй-ка заставить своих сенаторов принять эту философию! Их вердикт наверняка будет гласить, что ты — безумец.
— Вовсе нет, сенаторы все строят из себя стоиков, а в частной жизни являются сибаритами. — Антоний озорно улыбнулся. — Но мы ведь сейчас не в Риме, не так ли?
И прежде, чем Клеопатра успела сообразить, что же он задумал, Антоний, ухватив царицу за руку, протащил ее через двор на глазах у потрясенных стражников и завлек в конюшни. Он вломился в комнатушку, где ночевали молодые конюхи — те уже крепко спали, — разбудил их, стряхнул с постелей и потребовал, чтобы они проваливали. Парни, кутавшиеся в ночные одеяния, недоуменно поглядывали на Клеопатру, а та в ответ смотрела на них с не меньшей озадаченностью, ибо понятия не имела, что еще за каверза пришла в голову Антонию.
Антоний выгнал конюхов за дверь, шикая на них, словно на цыплят. Когда последний из парней переступил порог, Антоний захлопнул дверь, зажег лампу и потребовал, чтобы царица разделась.
— Не здесь! — отрезала Клеопатра.
Не здесь, не в комнатушке с десятью туповатыми конюхами под дверью. У всего есть свои пределы!
— Нет, я не о том, — сказал Антоний.
Он принялся открывать сундуки конюхов и копаться в их пожитках. В конце концов он извлек оттуда короткий хитон и плащ с капюшоном и бросил их царице.
— Надевай! — скомандовал он, как будто отдавал приказ одному из своих солдат. А сам тем временем продолжал шарить в сундуках, подыскивая что-нибудь своего размера. Отыскав наконец достаточно длинный наряд, Антоний начал раздеваться. Клеопатра же прижала брошенную ей одежду к себе, но так и не шелохнулась, пока Антоний, нагой и смеющийся, не отнял у нее эти вещи, не раздел царицу, а затем не нарядил в грубую одежду мальчишки-конюха.
— Великолепно! — изрек Антоний, набрасывая капюшон ей на голову.