Фарландер
Шрифт:
Шанс выжить? Выжить самой, когда самые близкие мертвы? От одной лишь мысли об этом Рианне стало стыдно.
А если сорвать эту штуку и бросить незаметно за борт? Они уже соединены прочной связью, и печать узнает о ее смерти, даже если они и будут далеко друг от друга. Что, если снять печать и спрятать, а самой принять то, что ей уготовано? Хватит ли сил на такой шаг? Если они отнимут у нее жизнь, орден рошунов объявит вендетту, и тогда негодяев, повинных в ее смерти, ждет неминуемая кара.
Только вот
Вставший перед ней выбор оказался едва ли не хуже недавней беспомощности. Терзаясь сомнениями, она чувствовала, что теряет рассудок.
И тут за ней пришли.
— Замолчи! — крикнул человек в маске, волочивший ее по палубе к корме.
— Подождите! Я под защитой, видите?
Но он, конечно, ничего не видел, потому что было слишком темно, а им уже овладело лихорадочное, пульсировавшее в воздухе возбуждение. Алтарник бросил ее па дощатую палубу рядом с большой жаровней. Блеснула сталь.
Лезвие скользнуло по спине, разрезав платье от шеи до талии. Она еще сопротивлялась, и алтарник прижал ее, наступив коленом между лопатками. Другой подошел ближе, держа в руках кувшин из прозрачного стекла. Он наклонился, поднес кувшин к ее лицу, и она увидела внутри что-то вроде червяка: жирное, желтовато-белое, извивающееся, пытающееся выбраться из стеклянной тюрьмы.
— Подождите! — снова крикнула Рианна, но мучитель уже наклонил кувшин и прижал к ее голой спине.
И тогда она прокляла отца. Прокляла, вложив в проклятие все оставшееся чувство. Прокляла за то, что он связался с ними, с этими людьми и этой мерзкой религией. За то, что втянул в это всю семью. О чем он думал? Какие преступления совершил сам во имя Манна?
Рианна закричала от нестерпимой боли и — это было еще хуже, еще страшнее — от ощущения, что мерзкая тварь вгрызается в нее.
Алтарник убрал колено, и она, ощупывая свежую рану па спине, попыталась встать.
И тут случилось неожиданное: силы покинули ее. Беспомощная, опустошенная, она свалилась рядом с тремя другими, лежавшими неподвижно рабами. Рианна слышала их тяжелое дыхание, видела белки глаз. Сама она не могла ни пошевелиться, ни издать хотя бы звук. Оставалось только смотреть и ждать, что будет дальше.
Алтарники выводили новых и новых рабов и на каждого выпускали гадкую тварь из кувшина. Вскоре на палубе лежало уже больше дюжины беспомощных пленников. Атмосфера паники и страха сгущалась, барабанный ритм нарастал, и в глазах жрецов разгоралось пламя похоти. Негромко переговариваясь, они поглаживали себя и то и дело наклонялись к курящейся чаше с каким-то жидким наркотиком, и тогда тонкие золотые цепочки их лицевого пирсинга негромко позвякивали над самой поверхностью.
Первым убили пожилого мужчину с бельмом
Копившееся часами напряжение достигло предела. Казалось, ударом кинжала жрица пронзила не только физическую плоть, но и прорвала своего рода абстрактную оболочку, ту кожу мира, что покрывает всю жизнь, защищая нормальные человеческие глаза от некоей внешней реальности, бесчеловечной, безжалостной, беспредельной и чуждой людям. Крики умирающего разнеслись над баржей, и парализованные рабы поняли, какая участь уготована им. Несчастный бился в последних судорогах, и на губах его взбухали кровавые пузыри. Но это убийство было лишь вступительным актом.
Старуха повернулась к молодому священнику, Киркусу, уже трепетавшему от возбуждения и жадными глазами впившемуся в кинжал в ее окровавленных руках. Жрица устремила взгляд на молодую женщину, лежавшую слева от Рианны.
— Встань. — Старуха резко кивнула.
Совершенно неожиданно девушка обрела способность двигаться и, неловко поднявшись, метнулась к борту.
—Стой! — бросила жрица, и девушка, словно подкошенная, упала на колени. — Давай, попробуй, — обратилась старуха к внуку.
Киркус выбрал толстяка, на котором еще оставался заляпанный кровью фартук мясника.
— Иди сюда! — скомандовал он.
Мясник с усилием сел и, прежде чем подняться, посмотрел на дальний борт, а уже затем перевел взгляд на жреца. Внезапно, с быстротой неожиданной для человека столь крупного и вроде бы неуклюжего, он бросился на молодого священника.
— Стой! — приказал Киркус, но мясник уже схватил врага за горло.
— Соберись, идиот. — Старуха укоризненно покачала головой.
Киркус запыхтел и удвоил усилия.
— Прекрати! — снова вмешалась жрица.
Мясник разжал пальцы и упал на колени. Стоя на четвереньках и упираясь ладонями в палубу, он угрожающе заревел.
— Похоже, бывший солдат, — заметила старуха.
— Знаю, — раздраженно буркнул Киркус, потирая шею. — У него татуировка на предплечье.
— Верно. Наталийский моряк. — Подойдя к ветерану со спины, старуха сжала с обеих сторон его голову и отвела ее назад. — Глаза, — прошептала она, наклонившись. — Вырви себе глаза.
С его губ сорвались слова проклятия, но руки, словно наделенные собственной волей, поднялись к лицу. В какой-то миг они остановились, дрожа, сопротивляясь чужому желанию, но борьба продолжалась недолго, и скрюченные пальцы вцепились в глазницы.
Мясник захрипел и заскрежетал зубами, но не закричал даже тогда, когда глазные яблоки, похожие на сваренные яички, выпрыгнули из орбит и повисли на щеках.
— Как жирный боров на скотобойне, — заметила старуха, и мясник рухнул на палубу.