Фарш Мендельсона
Шрифт:
Чего уж тут не понять? В Петербурге время от времени появляются подобные кладоискатели. Под разными предлогами они проникают в старые квартиры, в стенах которых якобы скрываются невиданные сокровища. Однако найти ценности суждено лишь единицам. На своей памяти знаю только два таких случая: сверток с золотыми монетами в нише стены и шкатулку с драгоценностями в старой печке с изразцами. Все это торжественно передали в фонд государства. Хотя, скорей всего, в природе встречаются и более удачливые кладоискатели, предпочитающие не распространяться о своих находках.
— Откуда сведения, Иванов?
— Как откуда? Из
Как ребенок, ей-богу! Если у нас кто и верил печатному слову, так это Иванов. Не менее десяти изданий по подписке, еще столько же покупал в газетных киосках. Особенно Ванька любил «желтую» прессу, которую прочитывал от корки до корки. Наиболее понравившиеся публикации вклеивал в большую бухгалтерскую тетрадь. Затем анализировал прочитанное. За годы подобной работы с источниками у него скопилось около двух сотен таких тетрадей: факт, раздражавший меня безмерно. Выбрасывать накопленное «богатство» Иванов запрещал под страхом смертной казни. Полученную информацию применял на практике. Помнится, был период, когда Ванька искал вампиров, оборотней, золото партии и вот теперь переключился на фамильные бриллианты.
Присоединиться к охотникам за истинно петербургскими сокровищами Ванька уговаривал меня долго. Целых двадцать минут. Но и это лестное предложения я, подумав, отвергла. Врываться в квартиры мирных граждан с вопросом: «Вы не против, если мы тут у вас стеночку по кирпичикам разберем, а затем обратно ее сложим?» — затея не для меня. На том и расстались: я побежала к тоскующему без любви и обеда Петрову, он отправился на поиски клада. При этом не забыл взять у меня денег в долг. На технические расходы. Долг, кстати сказать, он так и не вернул.
Когда я рассталась с Петровым и увлеклась Сидоровым, Ванька пришел к нам в гости: поцеловал бабулю; пожал руку деду; познакомился с тетей Соней и дядей Фимой (наследство, доставшееся от супруга номер два):
— Нормально живете! — изрек он, оглядывая нашу комнатушку в коммунальной квартире. — Чистенько, уютно. Вижу, Эфа, что два брака пошли тебе на пользу. По крайней мере, убирать места общего пользования ты уже умеешь (вот сволочь!). А я скоро уезжаю. И, наверное. Навсегда.
— Никогда не говори никогда, навсегда и быть может, — фыркнула я. Известие меня не очень огорчило: одним мужиком в моей жизни станет меньше. А вот его родичи не на шутку расстроились:
— Куда уезжаешь, Ванечка? — вскинулись старички.
— В Канаду. Всю жизнь мечтал попробовать кленовый сироп и праздновать день святого Патрика.
— Стоит ради этого уезжать, — пробормотала я, выжимая грязную половую тряпку в грязное же ведро. — У нас кленов — завались. Собери листьев, свари сироп и наслаждайся жизнью хоть все 365 дней в году… То же касается дня святого Патрика: кто тебе мешает праздновать здесь? Выкраси лицо зеленкой и отправляйся в ближайший пивной бар. Какие проблемы?
— Наконец я понял, почему с тобой развелся! — торжествующе заявил Ванька, прошлепав по вымытому полу грязными ботинками. — В тебе нет романтики. А человек без романтики — мертв. Это еще Ницше говорил.
— Не клевещи на классика. Такого он не говорил, — пропыхтела я, заново драя пол. — Про человека, который животное, говорил. А про романтику нет.
— Может, и не говорил, — на удивление покорно согласился Иванов. — Зато
— Кто бы говорил! Истинный мужчина, надо полагать, это ты? А приземленное существо — я?
— Зачем воспринимать приведенный афоризм столь буквально?
— Ноги подними! — Я ожесточенно драила пол. — Затем, что вы без нас и дня не проживете. Покорми, постирай, убери, в постели ублажи. А потом насчет себя любимой упреки выслушай и с ними согласись. Разве это жизнь?
— Да ты феминистка! — изумился Иванов. — Не ожидал! Между прочим, любая феминистка — рассадник моральной смуты. Смотри, у таких, как ты, Эфа, личная жизнь никогда не складывается. Думаешь, почему мы разошлись? Потому что ты подавляла мое внутреннее эго.
Я чуть было не стукнула по его внешнему эго. Видали! Пришел в чужой дом, наворачивает борщ, который я сварила на три дня (без учета голодного Иванова), добавляет в него рыночную сметану (купленную на мои деньги) и рассуждает о личной жизни женщины, которая не имеет к нему никакого отношения… Я уже собиралась разъяснить Иванову, почему его моя личная жизнь теперь не касается, как в спор вмешалась Клара:
— Ванечка, может, ну, ее, эту романтику? Жил ты здесь и дальше проживешь, — прошептала бабуля, схватившись за сердце. — Пропадешь ты в этой Канаде! Как же мы без тебя?
— У вас Эфа есть, — сказал, как отрезал: — Она обо всем позаботится. — А я не пропаду. Я еще вас к себе перевезу в огромный дом с окнами на море. А вот тебя, Эфка, не возьму.
— Да я и сама к тебе не поеду. Ты же жрешь как голодный крокодил: глотаешь все, что видишь и не пережевываешь. На тебя продуктов не напасешься. А ну, положь сметану, не для тебя куплена!
Иванов обиделся:
— Ведь мы же интеллигентные люди, расстались по-хорошему. А ты буянишь. — И затем виновато уточнил:
— Эфа, надеюсь, ты меня в аэропорт проводишь? Все-таки родину покидаю.
Конечно, я его проводила. Феминистка, как же! Дотащила на себе потертый чемодан со сломанной застежкой (зачем покупать новый, если этот еще вполне годится?); вручила пакет с домашними пирожками (будет, чем подкрепиться в дороге); пригладила взъерошенную шевелюру бывшего муженька и расчесала клочкастую бороду (вдруг таможня такого не пропустит, возись с ним потом!). Вокруг нас крутились сомнительные личности, которых Ванька представил как своих лучших друзей. Личности шуршали пакетами, совали Ваньке записки в карман и брали с него страшные клятвы, что как только его нога вступит на канадскую землю, он обязательно позвонит Семену Степанычу (Анне Кирилловне, Михал Петровичу и так далее). Меня оттеснили в сторону, так что за сценой расставания я наблюдала со стороны. С каким-то товарищем Ванька посекретничал минут десять, причем товарищ то и дело оглядывался на меня. Подозреваю, сколько гадостей бывший муженек наговорил про бывшую жену: мол, и готовить не умеет, и деревяшка в постели, и характер такой, что сразу вешайся. На прощанье Ванька склонился в шутовском поклоне (дескать, простите, люди добрые за все и не поминайте лихом), и отбыл в свою провинциальную Канаду, страну, где, по рассказам, очень синее небо, хотя с нашим его и не сравнить, впрочем, как и дожди, косы, разумеется…