Фашист пролетел
Шрифт:
Отсюда только на дюну. Они взбираются. Одинокая телефонная будка освещает себя и осоку вокруг, интенсивно зеленую.
– Родителям позвонишь?
– Да ну!
Он смеется.
Луна зашла. Перед ними без предела тьма с чернотой. Полоса пляжа внизу едва различима - пепельно-сиреневая.
Они сбегают с крутизны.
Песок остыл. Он слышит, как она отстегивает крючочек на боку. Вертикальную краткую молнию.
Глаза сверкают:
– Купаемся без ничего?
В землю у ног врубается топор.
– Руби мне голову!
Мессер бросается перед ними на колени,
– Ну? Приказывает группенфюрер?
Кто-то произносит в отдалении из спального мешка:
– Пропил девчонку...
Не дождавшись декапитации, встает.
– Иди. Палатка ваша.
– Мессер...
Топор взлетает:
– Женщина ждет! Не заставляй ждать женщину!
Утро.
Заложив руки под голову, он лежит в сумраке палатки и смотрит на синюю ткань, которая просачивает свет переменной облачности. На разъятом спальном мешке.
Пригвожденный образами.
С пляжа возвращаются оживленные голоса. Не все. Только два. Алёна и Мессер, который говорит о том, как стать неуязвимым. От слов к демонстрации. Визги, хохот. Образы исчезают. Не отнимая рук от головы, как качают пресс, Александр садится. В треугольный проем он видит, как мелькают ее ноги. Она вскакивает. Волосы, шея. Прямые плечи. Еще девочка, уже женщина. Белый купальник с открытой спиной облип и, несмотря на сборки, не скрывает темной щедрости холма Венеры. Но уместен ли в данном случае высокий штиль? Мессер входит с ней в контакт, снова бросает через плечо. Как куклу. При этом настолько увлечен аспектом тренировки, что возбуждения на черных плавках не просматривается. Она бросается на него, который ее, босую, разворачивает. Теперь двойной нельсон. С подходом сзади. К крутой и круглой - которая так бы смотрелась на заднем сиденье, что все бы оборачивались вслед. Он борется с раздражением и ревностью, заставляя себя признавать, что пара выглядит неплохо. Мессер бы сделал из нее идеальную попутчицу своего будущего мотоцикла. Ангельшу ада, с которой скорость бы сдула пыльцу культуры и спесивые претензии в виде французского языка, возникшие не столько от занудной переводной литературы типа Флобера, сколько от "Фантомаса".
Что же до расколовшей ему мозг расселинки, как только что романтично выражался он про себя, то сия увлажнится и под пролетарским пальцем - если, конечно, ударник цеха горячей обработки имеет представление о прелиминариях. С другой стороны, вскипает эта девочка и без воздействия извне.
Пылкой влагой желез...
Но взятый курс?
Но цель?
Каблучками она вспарывает хвойный наст. Пинает ржавые банки от консервов. Отлетая, банки скатываются в воронки, заросшие крапивой.
День серый, вялый.
– Не думай, что для меня это было просто так. Я не такая.
– Я не думаю.
– У меня был только один. И то против моей воли.
По инерции ноги продолжают переступать. Он садится, прижимается к сосне, через футболку ощущая рельеф коры.
– Кто?
Она закуривает. Горелая спичка задевает крапивный лист - сочный, усеянный жальцами.
– Какая разница...
Он
– Теперь ты меня презираешь.
– С чего ты взяла?
Упирается каблуками, чтобы разуверить, но при попытке подняться его дергает за волосы, влипшие в смолу. От неожиданности боли глаза обжигают слезы. Он встает, она падает на колени:
– Ангел ты мой!
– Обхватывает за ноги, прижимается головой к пустому паху штанов.
– Возьми меня замуж! Ноги буду тебе мыть, ту воду пить...
Дает отнять лицо и смотрит снизу огромными глазами:
– Не хочешь? Почему?
Уступает усилиям себя поднять.
– Ну, почему? Скажи?
– Несовместимо со свободой.
– Хочешь, как хиппи в Калифорнии? Давай, как хиппи. Только все равно...
– Что?
– Сердце мое разбито.
Сквозь заросли орешника они выходят на шоссе.
На остановке обсуждают вчерашнее событие. "Девятнадцать трупов, говорят..." - "Какие девятнадцать? Чтобы в Международный Красный Крест не заявлять, - объясняет мужчина, от сигареты которого отлетает несоветский по запаху дымок.
– Если больше двадцати одного, считается международным бедствием. Землетрясение в Ташкенте, конечно, не скроешь, а так у нас всегда меньше. И все шито-крыто". Кто-то сплевывает. "Сволочи!"
Он избегает зрачков Алены.
Освещенный изнутри, тормозит автобус. Она поднимается последней.
– Скажи, и я останусь. Еще только на ночь? На одну?
– Хватается за дверцы.
– Неужели это было просто так?
Вдыхая выхлопные газы, он идет с поднятой рукой, но чувствует себя Иудой. Свет исчезает за поворотом с перекрестка, где занесло их в первом поцелуе. Бензиновый шлейф растворяется в насыщенном хвоей воздухе. Темно уже так, что шоссе различимо только лишь подошвами...
* * *
Мессер берет отгул, чтоб проводить.
Догорает перистый закат.
По расписанию приходит транзитный скорый на Москву. Проводник шутит, глядя на усилия: "Что, золотые слитки?" Чемодан с учебниками протаскивается коридором и в четыре руки забивается наверх - в багажное отделение. Мессер сует мятую десятку: "Бери-бери! Я аванс получил". Он стискивает железную руку. Спрыгнув, Мессер прикуривает сразу две, одну протягивает ему в тамбур.
– Насчет Аленки...
– Что?
– Надеюсь, ты поступишь. Понял?
Глаза его тверды.
Сделав в ответ жест харакири, Александр свешивается сообщить прочитанное в "Комсо-молке":
– В Японии с небоскребов прыгают. Когда проваливаются.
– В Штатах?
– В Японии!
– Кто, джапы?
С грохотом дверь отбрасывает его в непоправимое извне. С сигаретой во рту враг детства переходит на бег, а когда проводник уходит, возникает за немытым стеклом. Прикусив выдутую ветром "приму", пластается курчавым бакеном и выбритой скулой. За виадуком, на котором когда-то они стояли, оглядывается на заводы, подмигивает ему, отталкивает поезд и с неслышным прощальным криком отлетает со всей его окраиной - надеюсь, в прошлое...