Фашист пролетел
Шрифт:
– А нам уже хочется! С вами!
Стенич бросает взгляд на Мазурка. Не гони, мол, картину. Толкуется, как ревность:
– Опасные, Стасик, у тебя друзья...
– И не говори.
– На комплимент ответим классикой... Она другому отдана и будет век ему верна. Я чую что-то или...
– Вповалку обожает со времен партизанских зимовок, - заверяет Стенич, когда Аида выходит "проведать гуся".
– Все будет, как по маслу. Только наливайте ей побольше.
– Всё-таки подло, - говорит Мазурок.
– В Женский день... И она мне действительно нравится.
–
– К черту!
Они слышат из прихожей: "А ну-ка, кашне мне надень! Не задушит! А то разбежался..."
– Из Варшавы мохер привезла, а он: "Душит!"
Мазурок, зажимаясь атласной подушкой, упадает с дивана на шкуру медведя, разбросавшую лапы.
– Неужели готов?
– Что вы! Меньше литра его не берет...
– Адам хлопает Мазурка по рыдающей спине.
– В папу, значит, пошел. А чего это он?
– Хохотун разобрал.
– Кто?
– Смешинка! По-моему, глухая, - говорит он ей вслед, - хотя жопа вполне.
– Но лицо!
– говорит Александр.
– Лицо женщины - жопа.
– У Сада написано?
– Мать моя говорит. Она своей жопой гордится.
– Моя тоже.
– У твоей и лицо ничего.
– Повезло вам, - говорит Мазурок.
– Аида Михайловна! Не возьмете меня в сыновья?
– Взяла бы, да папа тебя не отпустит. Голодные, мальчики? Кажется, гусь удался. Сейчас потомим его, и... Где же Стасик, девчата?
– Неужели с нами вам скучно?
– Нет, но...
Мазурок наливает в фужеры.
– Аида Михайловна! Поскольку Женский день раз в году, позвольте еще раз за вас! И в вашем лице за Женщину с большой буквы! Оставайтесь всегда такой же очаровательной и, не скрою, желанной! Вы покорили и наши - что там скрывать - довольно циничные сердца...
Они бросили взгляд - не переусердствуй.
Но глаза увлажняются:
– Спасибо, мои хорошие!
Радиокомбайн заранее распахнут. Адам опускает иглу на пластинку "Танцующие эвридики" и, подтянув галстук, выступает вперед:
– Вы позволите?
– Не рановато ли?
Но подает руку.
Церемонно начинают вращаться, с виду - мать и сын.
– Вы в одной школе учились со Стасом?
– В одном классе.
– Девчонки, наверное, были без ума от него?
– От Стаса? Не сказал бы. Александр, - кивает он, - куда был популярней...
Актриса оглядывается, как на пустое место, не зная, что одним этим взглядом, хотя, возможно, просто близоруким, разрешает сомнения, превращая его в спонтанёра: место у рояля немедленно пустеет, а затем - под предлогом отлить - вся гостиная, и вот уже Александр, прижимая к себе пальто, шарф и шапку и оступая на площадку, медленно притягивает "богатую" дверь, утепленную ватином-дерматином...
На улице гололед.
Предчувствие весны исчезло. Глядя на анонсы трагедии Софокла он входит в Центральный сквер, огибает Драмтеатр, к служебным задам которого приставлены бутафорские задники с приблизительными концлагерными видами и грозными "Verboten", и от публичного сортира в виде сказочного теремка скользит выпуклой аллейкой к фонтану, из которого
Что там происходило, когда он двигался через обледеневший праздничный город по направлению - куда еще - к Коммунистической?
Толком он никогда об этом не узнал. Не очень и хотелось. Адам отвечал традиционным: "Скверный анекдот", прибавив, что не случайно снятый в Москве фильм по этому рассказу лег на полку: сажают просто за анекдоты, тем более - там Федор Михайлович или нет - за скверные. Со временем кое-что просочилось, но сведения были разноречивы как "Расёмон", хотя самураев было только двое. Или все же трое? Ясно, что Правилову они недооценили. С одной стороны, нарастало отсутствие Стенича и "красуль", с другой - тяжелел флирт. Собирались ли Адам с Мазурком перейти к прямому действию? Сомнительно. Как и то, что в какой-то момент Правилова появилась не с тушеным гусем, а с пистолетом-пулеметом ППШ образца 1941 года и передернула затвор: "На колени, байстрюки! В глаза смотреть! Где этот козлоюноша? По девкам побежал? К щелкунчикам своим?"
Стенич говорил, что дома у Правиловой оружие имелось, среди прочего именной Вальтер П-38, который она называла "гестаповским", тогда как автомат он видел лишь на фотографии, но Мазурок уверял, что ППШ был именной, с гравировкой на латунной таблички, врезанной в ухоженное ложе. Что он прекрасно помнит своим виском косой срез ствола. Но был ли заряжен круглый магазин на тридцать пять патронов? Скорее всего, нет, а значит, Мазурок ничем не рисковал. Расколоться же он в принципе не мог, поскольку не знал тайны отсутствия Стенича, которому необходимо было быть на вечере у "кадетов" - в Суворовском училище.
Еще один непроясненный момент - связывание бельевыми веревками. Действительно ли, по приказу и под дулом, Мазурок вязал Адама, который от этого то ли обоссался, то ли кончил, в связи с чем участия в последующем проявить не мог. Именно в этот момент будто бы вернулся Стенич расстроенный и этого не скрывающий. Девочек не будет, сказал, наливая и обслуживая заклятую подругу: "За тебя, моя непобедимая!" От волнений у актрисы закружилась голова, она была уложена на диван, Стенич подсел рядом, а освобожденные гости, глядя на это, взялись за гуся, Адам деликатно, с приборами, Мазурок решительно, руками, после чего ему пришлось их оттирать салфетками.
Так было или нет?
Правда ли, что один из участников дошел до того, что, как выразился Мазурок, "наступал" на себя черными лаковыми туфлями на высоких каблуках?
Они переглядывались и уклонялись, как будто речь шла не о свободном и, можно сказать, дионисийском действе свободно собравшихся людей, а о каком-то жутком кровосмесительстве. Но независимо от того, стала Правилова их общей матроной или нет, именно тогда, Восьмого марта, из уст ее прозвучало:
"Проклятая двустволка! С лица земли сотру!"