Фауст
Шрифт:
– Что же?
– крикнул я, - вам не понравилось? Она остановилась.
– Можете вы оставить мне эту книгу?
– раздался ее голос.
– Я вам ее подарю, Вера Николаевна, если вы желаете иметь ее.
– Благодарствуйте!
– отвечала она и скрылась.
Приимков и немец подошли ко мне.
– Как удивительно тепло!
– заметил Приимков, - даже душно. Но куда жена пошла?
– Кажется, домой, - отвечал я.
– Я думаю, скоро пора ужинать, - возразил он.
– Вы превосходно
– Вере Николаевне, кажется, понравился "Фауст", - проговорил я.
– Без сомнения!
– воскликнул Приимков.
– О, конечно!
– подхватил Шиммель.
Мы пришли в дом.
– Где барыня?
– спросил Приимков у попавшейся нам навстречу горничной.
– В спальню пойти изволили.
Приимков отправился в спальню. Я вышел на террасу вместе с Шиммелем. Старик поднял глаза к небу.
– Сколько звезд!
– медленно проговорил он, понюхав табаку, - и это все миры, - прибавил он и понюхал в другой раз.
Я не почел за нужное отвечать ему и только молча посмотрел вверх. Тайное недоумение тяготило мою душу... Звезды, мне казалось, серьезно глядели на нас. Минут через пять явился Приимков и позвал нас в столовую. Скоро пришла и Вера Николаевна. Мы сели.
– Посмотрите-ка на Верочку, - сказал мне Приимков.
Я взглянул на нее.
– Что? ничего не замечаете?
Я действительно заметил перемену в ее лице, но, не знаю почему, отвечал:
– Нет, ничего.
– Глаза у ней красны, - продолжал Пржимков.
Я промолчал.
– Вообразите, я пришел к ней наверх и застаю ее: она плачет. Этого с ней давно не случалось. Я вам могу оказать, когда она в последний раз плакала: когда Саша у нас скончалась. Вот что вы наделали с вашим "Фаустом"!
– прибавил он с улыбкой.
– Стало быть, Вера Николаевна, - начал я, - вы теперь видите, что я был прав, когда...
– Я этого не ожидала, - перебила она меня, - но бог еще знает, правы ли вы. Может быть, оттого матушка и запрещала мне читать подобные книги, что она знала...
Вера Николаевна остановилась.
– Что знала?
– повторил я.
– Говорите.
– К чему? Мне и так совестно: о чем это я плакала? Впрочем, мы еще с вами потолкуем. Я многое не совсем поняла.
– Отчего же вы меня не остановили?
– Слова-то я все поняла и смысл их, но...
Она не докончила речи и задумалась. В это мгновение из саду пронесся шум листьев, внезапно поколебленных налетевшим ветром. Вера Николаевна вздрогнула и повернулась лицом к раскрытому окну.
– Я вам говорил, что будет гроза!
– воскликнул Приимков.
– А ты, Верочка, чего это так вздрагиваешь?
Она взглянула на него молча. Слабо и далеко сверкнувшая молния таинственно отразилась на ее недвижном лице.
–
– После ужина надо будет сейчас на боковую... не правда ли, г. Шиммель?
– После нравственного удовольствия физический отдых столь же благодетелен, сколь полезен, - возразил добрый немец и выпил рюмочку водки.
После ужина мы тотчас разошлись. Прощаясь с Верой Николаевной, я пожал ей руку; рука у ней была холодна. Я пришел в отведенную мне комнату и долго стоял перед окном, прежде чем разделся и лег в постель. Предсказание Приимкова сбылось: гроза надвинулась и разразилась. Я слушал шум ветра, стук и хлопанье дождя, глядел, как при каждой вспышке молили церковь, вблизи построенная над озером, то вдруг являлась черною на белом фоне, то белою на черном, то опять поглощалась мраком... Но мысли мои были далеко. Я думал о Вере Николаевне, думал о том, что она мне скажет, когда прочтет сама "Фауста", думал о ее слезах, вспоминал, как она слушала...
Гроза уже давно прошла - звезды засияли, все замолкло кругом. Какая-то не известная мне птица пела на разные голоса, несколько раз сряду повторяя одно и то же колено. Ее звонкий одинокий голос странно звучал среди глубокой тишины; а я все еще не ложился...
На другое утро я раньше всех сошел в гостиную и остановился перед портретом Ельцовой. "Что, взяла, - подумал я с тайным чувством насмешливого торжества, - ведь вот же прочел твоей дочери запрещенную книгу!" Вдруг мне почудилось... ты, вероятно, заметил, что глаза en face всегда кажутся устремленными прямо на зрителя... но на этот раз мне, право, почудилось, что старуха с укоризной обратила их на меня.
Я отвернулся, подошел к окну и увидел Веру Николаевну. С зонтиком на плече, с легкой белой косынкой на голове, шла она по саду. Я тотчас вышел из дому и поздоровался с нею.
– Я всю ночь не спала, - сказала она мне, - у меня голова болит; я вышла на воздух - авось пройдет.
– Неужели это от вчерашнего чтения?
– спросил я.
– Конечно: я к этому не привыкла. В этой вашей книге есть вещи, от которых я никак отделаться не могу; мне кажется, это они мне так жгут голову, - прибавила она, приложив руку ко лбу.
– И прекрасно, - промолвил я, - но вот что дурно: боюсь я, как бы эта бессонница и головная боль не отбили у вас охоты читать такие вещи.
– Вы думаете?
– возразила она и сорвала мимоходом ветку дикого жасмина.
– Бог знает! Мне кажется, кто раз ступит на эту дорогу, тот уже назад не вернется.
Она вдруг бросила ветку в сторону.
– Пойдемте сядемте в эту беседку, - продолжала она, - и, пожалуйста, до тех пор, пока я не заговорю с вами сама, не упоминайте мне... об этой книге. (Она как будто боялась произнести имя "Фауста".)