Фаворит

Фрэнсис Дик

Когда я снова очнулся, я увидел, что лежу в полумраке в комнате, туманные очертания ее стали постепенно проясняться. В углу стоял умывальник, рядом – столик, накрытый белой салфеткой, и кресло с деревянными ручками, справа было окно, а прямо передо мной – дверь. Голая, казенная комната.

Дверь открылась, и вошла сиделка. Она посмотрела на меня с веселым удивлением и улыбнулась. У нее были красивые зубы.

– Хелло! – сказала она. – Ожили? Как вы себя чувствуете?

– Отлично, – сказал я, но получился какой-то слабый шепот, и

то, что я сказал, было явной неправдой.

– Вам удобно лежать? – спросила она, взяв мою руку и щупая пульс.

– Нет, – сказал я, перестав притворяться.

– Я пойду и скажу доктору Митчему, что вы пришли в себя. Он, наверно, захочет осмотреть вас. Я сию минуту.

Она записала что-то на карточке, лежавшей на столе, еще раз широко улыбнулась мне и исчезла за дверью.

Значит, я в больнице. Но я все еще не имел ни малейшего представления о том, что случилось. Может быть, меня переехал паровой каток? Или растоптало стадо слонов?

Доктор Митчем разрешил только воловину загадки.

– Почему я здесь? – спросил я его хриплым шепотом.

– Вы упали с лошади, – сказал од.

– А кто я такой?

Услышав этот вопрос, он постучал по зубам кончиком карандаша и несколько секунд пристально смотрел на меня. Это был еще молодой человек с грубоватыми чертами лица, пушистыми, уже редеющими белокурыми волосами и умным, ясным взглядом светло-голубых глаз..

– Думаю, что будет лучше, если вы вспомните это сами. Убежден, что это вам вскоре удастся. Не тревожьтесь об этом. Не тревожьтесь вообще ни о чем. Просто отдыхайте, и память вернется. Если и не сразу – этого ожидать трудно, – то постепенно, по крохам вы вспомните все, кроме, может быть, самого падения.

– А что со мной, в сущности? – прохрипел я.

– У вас сотрясение мозга. Что же касается остального... – Он окинул меня взглядом с головы до ног. – Сломана ключица. Надтреснуты четыре ребра, очень много ушибов.

– Слава богу, ничего серьезного, – с трудом выдавил я.

Он разинул рот от изумления, но тут же, расхохотался.

– Конечно, ничего серьезного! Такой уж вы народ, все одинаковые. Совсем сумасшедший народ!

– Кто «мы»? – спросил я.

– Неважно, скоро вы все вспомните, – сказал он. – Усните, если сможете, а когда проснетесь, вы будете знать гораздо больше.

Я последовал его совету, закрыл глаза и погрузился в сон. Мне снилось, что я слышу хриплый голос, исходящий из вазы с красными и желтыми крокусами, который шептал какие-то угрозы и довел меня до того, что мне захотелось заорать и ринуться куда-нибудь от него, но я тут же понял, что это мой собственный шепот, и крокусы превратились в густые зеленые леса с алыми птицами, мелькающими в тенистом полумраке. Потом мне показалось, что я где-то высоко в воздухе и, силясь что-то разглядеть, все больше и больше наклоняюсь и наконец падаю...

На этот раз я произнес вполне осмысленные слова:

«Я упал с дерева». Я знал, что со мной это случилось в детстве.

Теперь

я явственно услышал голос и открыл глаза. Рядом стоял доктор Митчем.

– С какого дерева? – спросил он.

– В лесу, – сказал я. – Я ударился головой, а когда очнулся, отец стоял, на коленях, возле меня.

Опять справа от меня раздалось восклицание. Я повернул голову, чтобы взглянуть.

Он сидел там, загорелый, крепкий, изысканно одетый, в сорок шесть, лет выглядевший совсем еще молодым человеком.

– Эге! Здравствуй! – сказал я.

– Вы знаете, кто это? – спросил доктор Митчем.

– Мой отец.

– А как вас зовут?

– Аллан Йорк, – ответил я не задумываясь, и память вернулась сразу. Я вспомнил все, что происходило до того утра, когда я отправился на Бристольские скачки. Я помнил даже, как был на пути туда, но что случилось после этого, было по-прежнему скрыто непроницаемой завесой.

– Как ты сюда попал? – спросил я отца.

– Я прилетел. Миссис Дэвидсон позвонила мне и сказала, что ты упал и теперь в больнице. Я решил, что надо бы поглядеть на тебя.

– А сколько же времени... – начал я медленно.

– Сколько времени вы были без сознания? – спросил доктор Митчем. – Сейчас утро, воскресенье. Значит, два с половиной дня. Неплохо, если принять во внимание, как вы здорово разбились. Я сохранил ваш шлем, чтобы показать вам. – Он открыл шкафчик и вынул остатки шлема, который, безусловно, спас мне жизнь. Он почти развалился надвое.

– Придется доставать новый, – сказал я с сожалением.

– Совсем сумасшедший! Вы все абсолютно сумасшедшие, – сказал доктор Митчем.

На этот раз я знал, о чем он говорит. Я улыбнулся, но улыбка получилась кривая, потому что я обнаружил, что половина моего лица распухла, была неподвижна и болела. Я поднял было левую руку, чтобы ощупать опухоль, но она поднялась только дюймов на шесть и опять упала, так как движение это вызвало острую боль в плече. Несмотря на тугие бинты, которые оттягивали плечо назад, я почти услышал и почувствовал, как скрежещут, царапаясь друг о друга, сломанные концы ключицы.

И тут же, словно по сигналу, все боли в моем разбитом теле ожили и слились в одну мучительную, дергающую боль. Я хотел сделать, глубокий вдох, но сломанные ребра выразили яростный протест. Это была невеселая минута, ничего не скажешь. Я закрыл глаза.

– Что с ним? – тревожно спросил мой отец.

– Ничего, не беспокойтесь, – ответил доктор Митчем. – Очевидно, начинают сказываться переломы. Я сейчас дам ему болеутоляющее.

– Завтра я встану, – сказал я. – Я и раньше падал. И ключицы тоже ломал. Это ненадолго. – А про себя с грустью подумал: чертовски неприятная история.

– Завтра – нет, и не думайте даже, – услышал я голос доктора Митчема. – Неделя полного покоя, у вас сотрясение мозга.

– Я не могу неделю валяться в постели, – запротестовал я, – я буду слабее блохи, а мне надо скакать в Ливерпуле.