Фаворитки
Шрифт:
— А! Ты уже трусишь!
— Я не страшусь смерти, я страшусь только того, что, приобретя награду, не буду, вследствие смерти, иметь возможности получить ее. Но ты приказываешь…
Гиперид встал.
— Куда идешь ты? — спросила Фрина.
— К Евтихию.
— Нет, я раздумала, я не хочу, чтобы его убивали. Я хочу предложить совершенно иной торг, чтобы принадлежать тебе.
— Говори.
— Не здесь. Вечерний воздух начинает холодать. Дай мне руку, и войдем в дом.
Фрина провела адвоката в свою спальню, которых в ее доме
Фрина возлегла на ложе.
Вслед за тем, смотрясь в медное зеркало, она обратилась к нему:
— Ты сейчас сказал, что ты образован. Докажи же сначала, каким образом можно быть мне приятным, — мне, которая сделала ремесло из очень дорогой продажи своего тела?
Гиперид вздохнул.
— Увы, Фрина, — ответил он, — твое требование слишком трудно.
— Так трудно, что ты отказываешься? Ты удивляешь меня! Однако ты мог бы доказать это.
— Каким же образом?
— Я дозволяю тебе испробовать все те отношения, вследствие которых я могу быть счастлива, будучи любимой тобой.
Гиперид приблизился к постели и склонился к куртизанке таким образом, что его дыхание взвевало ей душистые волосы.
— Да, — прошептал он, — да, Фрина, ты можешь быть счастлива моею любовью, ибо она такова, подобно которой ты не встретишь. Ты улыбаешься… ты полагаешь, что я хвастаюсь… Искусная в науке любить, ты не веришь, чтобы я был способен чему-нибудь научить тебя?.. Ты заблуждаешься! Истинная любовь обладает наслаждениями, принадлежащими только ей… Закрой на минуту твои насмешливые глаза и сожми твои улыбающиеся губы. Потом, когда я скажу тебе, взгляни, если ты сама не увидишь в зеркале какого-то особенного выражения на своем лице, — тогда я солгал и пожирающий меня огонь бессилен оживить тебя, жестокая статуя.
Уступая желанию Гиперида, Фрина закрыла глаза и согнала с лица улыбку. Через несколько минут, подняв свои длинные ресницы, куртизанка взглянула в зеркало и вскрикнула от изумления.
Воистину, ее прекрасное лицо говорило что-то новое, она чувствовала то, чего никогда не ощущала.
Никогда!.. Нет, некогда поцелуи Эвтиклеса вызывали в ней такое же сладостное ощущение…
Но ей уже было двадцать четыре года, восемь лет прошло с того времени, она позабыла.
— Ну? — спросил Гиперид.
— Ты прав, — ответила она, снова сделавшись госпожой самой себе. — Ты любишь меня, и я думаю, что я могла бы тебя полюбить. Ты доказал мне, что ты смышлен. Это хорошо. Но это еще не все. Я требовательна! Мне нужно иное доказательство твоей страсти. Я его потребую от твоего сердца.
— Требуй! Оно готово!
— Посмотрим.
Она как-то особенно ударила в ладоши. Вошел невольник и по ее знаку поставил около постели стол из полированного дерева, ножки которого были из слоновой кости и имели форму львиных лап, а на этот стол — чашу и сосуд. Потом он удалился.
Тогда, указывая на них рукой Гипериду, который с любопытством следил за этой сценой,
— Знаешь, что в этом сосуде?
— Почем я могу знать! — возразил Гиперид. — Икарское или корцирское вино, которое ты так любишь выпить вечером, несколько глотков.
— Нет, там не вино. Слушай, Гиперид, минуту назад ты принял меня за жестокую статую. Я не статуя, но я жестокая. Ты предложил мне жизнь Евтихия за одну ночь счастья… Я отказалась… Но ты также предлагал свою, я принимаю… В этом сосуде яд, страшный и приятный яд, он не причиняет страдания. Через несколько часов после приема ты тихо заснешь… А мне хочется, чтобы завтра все Афины повторяли: «У Гиперида не было денег, чтобы заплатить Фрине, он заплатил ей своею жизнью».
Гиперид взял твердой рукой чашу.
— Лей! — сказал он.
Она налила.
Он хотел пить, но она остановила его.
— Погоди, — проговорила она, — подумай… Это не пустая игра: ты умрешь.
— Через сколько часов?
— Через пять или шесть.
— Пять или шесть вечностей наслаждения!.. За кашу любовь, Фрина! — Он сразу осушил чашу и далеко отбросил ее.
— Теперь я достоин тебя?
— Да, — ответила она, подавая ему руку. — Я люблю тебя! Я твоя…
На рассвете Гиперид проснулся. Первый взгляд его встретил улыбку Фрины.
— Так я не умер? — весело вскричал он.
— Ты сожалеешь об этом?
— Нет, потому что в могиле я бы не мог уже любить тебя.
Эта ночь любви имела много сестер. И Фрина не скрывала нежной привязанности к Гипериду, она повсюду являлась с ним.
Это было неблагоразумно, потому что она знала злость Евтихия. К печали, причиненной презрением Фрины, прибавилась ярость при виде ее любовника-собрата.
Однажды, когда она прогуливалась с одной своей подругой, к ней подошел Евтихий.
Она хотела удалиться.
— Только два слова, — сказал он голосом, который выражал и мольбу, и угрозу.
— Ну что?
Он наклонился к ней и прошептал:
— Моя любовь и пять талантов… или ненависть и смерть… выбирай!
Фрина вздрогнула, услышав объявление этой войны, но, силой воли сдержав движение, выражавшее боязнь, она иронически ответила, смотря прямо в лицо Евтихию:
— Так, значит, правда, что змея свистит перед тем, как ужалить… Свисти же, Евтихий, но, чтобы ужалить, верь мне, сначала вставь зубы, это не повредит тебе.
И она удалилась. Через две недели Евтихий представил Фрину перед трибуналом гелиастов как виновную в профанации величия Тесмофоров, так назывались праздники в честь Цереры, торжествуемые ночью.
Обвиненная в осмеянии священного культа, Фрина могла всего страшиться, ибо хотя куртизанки были очень любимы в Афинах, однако трибуналы держали их в строгой подчиненности, наблюдая, чтобы они не нарушали общественный порядок, возбуждая презрение к богам.
Трибунал гелиастов состоял из двухсот членов, из которых каждый получал по три обола и платил штраф, если являлся поздно.