Файф-о-клок
Шрифт:
Такие сравнительные жизнеописания охватывали период с десятого по двадцатый век нашей эры. Зато во второй «аналогии» Андрей Степановитч утверждал, что с первого по десятый век мировой истории попросту не существовало. А все события происходили на тысячу лет позже. Восстание гладиаторов под руководством Спартака – не что иное, как поход Стеньки Разина «за зипунами». А утопленная атаманом княжна существенным образом напоминает египетскую царицу Клеопатру. «Как изначально гласит народная песня, – писал профессор Радзивилл, – вниз по батюшке по Нилу на простор большой волны
«И за борт ее бросает в набежавшую волну!!!» – любил напевать профессор Радзивил, имея в виду тысячелетнюю историю. «Около девятьсот одиннадцатого года, – писал профессор, – на обильные русские земли из греков приперлись варяги и начали переименовывать все подряд. Воеводу Хельгу стали называть княжной Ольгой, а письма Цицерона – „прелестными письмами“…» И если вспомнить первую часть «Аналогий» и натянуть ее на вторую, то в целом получалась картина Репина «Бурлаки на Волге пишут письмо турецкому султану». С целью опротестовать претензии султана на Константинополь и Византию. «Отсюда, – дребезжал профессор, – возникает идея Третьего Рима… Ибо на самом деле Первым Римом был Рим, Вторым Римом – Москва, а Третьим – Санкт-Петербург…»
Шестнадцатого июня профессор Радзивилл, как обычно, прогуливался перед работой. Навещая по ходу движения книжные лавки и магазины. Он рассчитывал полюбоваться своими трудами на полках, а также – испытать гордость автора, скромно бытующего среди людей. Однако нигде его книг не было и нигде не стояло. Андрей Степановитч даже нарушил инкогнито и поинтересовался: «Почему, извините, сей замечательный труд не выставлен для продажи?» И: «Где, пардон, Радзивилловы „Аналогии“?!» Но в первом случае вертлявая продавщица ответила, что ничего подобного к ним не поступало, а во-втором – «идите отсюдова, гражданин хороший!».
«Раскупили! – ужаснулся Андрей Степановитч. – Сожрали вместе с обложками!»
Он тут же решил позвонить в издательство на предмет увеличения гонорара и побежал вприпрыжку по набережной Красного Флота. Потом одумался и перешел на галоп.
«Меньше двух тысяч долларов не возьму! – думал профессор Радзивилл. – Будут предлагать, а я руки в карманы спрячу!»
На площади Труда обезумевший профессор подрезал «мерседес», номер 444-ЕМ, и ускакал от него по «Киссес-бридж», вихляя тощим задом.
– Что это было? – озадачился хозяин «мерседеса». – Подстава или наезд?!
А профессор Радзивилл, чуя запах наживы, продолжал набирать обороты, используя проезжую часть и тротуары.
«За две тысячи долларов пусть пишут сами! – думал Андрей Степановитч. – Меньше чем за десять руки из кармана не вытащу! И никому не подам!»
Здесь профессор Радзивилл пришел к финишу раньше, чем сумма претензий к издательству перевалила за пятьдесят тысяч долларов. Он заскочил в подъезд своего научного заведения совершенно обессиленный и – пал на высокую
– Мария Симеоновна!.. Мария Симе-Оновна!..
– Тянь-Шаньская! – подчеркнула вахтерша.
Но профессора Радзивилла сейчас не волновали такие подробности из жизни возвышенностей.
– Меня не спрашивали?!! – запыхавшийся Андрей Степановитч непроизвольно сучил руками, рискуя сорвать с Эвереста бюстгальтер. – Издательства – не спрашивали?!!
– Интересовались, – степенно отвечала вахтерша, снимая профессора со своей груди. – Сидят у вас в кабинете.
– Ы-ы-ы-ы! – изрек профессор Радзивилл и погнал вверх по лестнице.
Сшибая по пути младших научных сотрудников, он вихрем промчался извилистыми коридорами и на последнем издыхании уперся в дверь своего кабинета.
– Обогреватель забыли выключить?! – спросил у профессора подвернувшийся некстати аспирант, и Радзивилл замахал на него руками, мол, убирайся с глаз моих в жопу.
Он приоткрыл дверь своего кабинета…
– Ы-ы-ы-ы! – снова изрек Андрей Степановитч, и на этот раз от растерянности.
Кабинет был завален «Аналогиями». И не то чтобы полностью, но повсюду лежали книги, знакомые до боли и наслаждения. А главное – в профессорском кресле сидела молодая красотка в кокошнике, с тугой косой – девичьей красой, и трепалась по громкоговорящей связи…
– Алло! Это Петербургский дом книги?! Сокращенно – ПеДиК?! – верещала она, не обращая внимания на Андрея Степановитча.
– Не надо нас сокращать! – предупреждали из Дома книги.
– Ну как же?! Ну как же?! – явно веселилась красотка в кокошнике. – Дворец культуры имени Мирона Кирова – сокращенно ДеКаМирон! Библиотека Академии наук – сокращенно БАНя! Общественный туалет на Большой Конюшенной – сокращенно тубзик…
– Других сокращайте, а нас не надо! – настаивали из Дома книги.
– Ладно-ладно! – соглашалась красотка. – Если вы скажете, сколько будет шестью восемь за пять упаковок!
– Две тысячи четыреста рублей ноль-ноль копеек! – раздавалось в ответ.
– Они давно на вашем счету в банке! – продолжала верещать красотка в кокошнике, закидывая ноги на профессорский стол. – И сколько можно ждать?! До второго пришествия Нерона?!
«А ноги-то голые», – машинально отметил Андрей Степановитч, будучи в том интересном возрасте, когда энтузиазм подавляется интеллектом, но время от времени выходит из-под контроля.
– Здравствуйте, Андрей Степановитч! – красотка отключила громкоголосую связь, но позы не изменила. – Как поживает ваш почечуй?!
– Кто? – опешил профессор Радзивилл.
– Надо хоть изредка открывать толковый словарь Даля! – красотка укоризненно покачала головой в кокошнике. – Почечуй – это задне-интеллигентное заболевание! Том третий, страница триста семидесятая!
Андрей Степановитч хотел достойно ответить зарвавшейся интеллигентке из новых русских, но тут в его кабинет доставили еще пять пачек «Аналогий». И отодвинули профессора Радзивилла к вешалке.
– Из Петербургского дома книги! – сказал посыльный, больше смахивающий на горную гориллу. – Распишитесь в получении!