Фазан

Грекова И.

Какой-то год. Лето. В Петрограде холера. Удрав из интерната, пошел на рынок. В руках палка с гвоздем на конце - вбит поперек, острым концом наружу. Охотничье оружие. У многих в интернате были такие палки. Охота требовала ловкости, быстроты. Облюбовать на прилавке картофелину покрупнее. Размахнуться, вонзить в нее гвоздь. А потом бежать сломя голову, чтобы не поймали и не побили.

Вот и на этот раз: засек гвоздем картошку, большую, бугристую. Побежал со всех ног. Его заметили, обступили. "Бей ворюгу!" - кричал огромный, рыжий, в два раза его больше. Ударили в спину чем-то острым. Погиб сейчас забьют, затопчут.

И вдруг люди

кругом расступились. Рядом, белый и страшный, упал человек и забился в судорогах. "Холера!" - тихим криком раздалось в толпе. В мгновение ока стало пусто вокруг. Только их двое осталось в середине круга - тот, умирающий, и он сам с палкой в руках, с гвоздем на конце, с картофелиной на гвозде. До него с его добычей никому уже не было дела. Человек корчился. Неужели никто ему не поможет? Никто не помог. Человек умер. Очень быстро он умер, в какие-нибудь две-три минуты. Это был первый человек, который умер у него на глазах.

Двинулся, держа свою палку с картофелиной. Как палицу, как булаву, как оружие. Люди расступались, словно и он, держащий палицу, только что умер от холеры и был заразен. Защищенный заразой, прошел живым коридором и только потом кинулся бежать.

Дортуар - запущенный, полупустой. Многие кровати - без подушек, а то и без матрацев, без одеял. Праздно гуляющие мухи. На припрятанных щепках испек в печке свою картофелину. Пек и думал: "Снесу маме". Она тогда голодала ужасно, почти ничего не ела, папу надо было питать. Но не выдержал - съел полусырую, обугленную. Ел, давился и плакал. Видел перед собой маму. Только от нее и осталось, что нос с "пумпочкой"... Прости меня, мама.

А вот еще какое-то лето (то ли же самое? Или другое?)... Интернат вывезли на дачу, под Петергоф.

Мелкое, бледное море, заросшее тростниками. Облупленные дачки. Худые, протекающие крыши. Дождь по ним стучал, будто когтями.

Новый заведующий - высокий, узколицый, в чеховском пенсне. Говорил в нос, детей ненавидел. Его жена - худая, косоротая певица. Числилась, кажется, "инструктором по худвоспитанию", короче, по "худвосу". "Худвос" состоял в том, что собирала детей - голодных, грязных, босых - и пела им романсы, аккомпанируя себе на рояле. Когда она пела, рот кривился больше обычного, прямо до уха. "О" у нее выходило как "а": "Унеслася ма-ла-дасть ясная моя". Ребята так и звали ее "маладасть".

Раз он пробрался на террасу, где стоял рояль, сел на табурет, хотел поиграть. Пальцы прямо чесались, тоскуя по клавишам. Тут-то она и появилась, "маладасть", как из-под земли: "Мальчик, это не для тебя", углом косого рта...

И вот в одно прекрасное утро и заведующий и "маладасты" исчезли неведомо куда. Вместе с ними исчез весь интернатский запас продовольствия. Кормить стало нечем. Кормить перестали.

То есть как перестали?
– спрашивал себя Федор Филатович. Не может быть, чтобы весь интернат, сотни две детей, перестали кормить! Но память твердила: да, перестали.

Сколько времени это продолжалось? Он уже не мог припомнить. Шкала времени у него разладилась. События прыгали по ней, то теснясь, то раздвигаясь. Одно было несомненно: кормить перестали.

Куда-то делись почти все воспитатели. Во всяком случае, их стало гораздо меньше. Разбежались, что ли, испугавшись бескормицы? Ребята, никем не руководимые, частью тоже разбежались, частью перешли на самоснабжение. Старшие ловили и ели собак, кошек. Стреляли птиц из самодельных луков. Кое-кто ловил в море рыбу наволочкой. Попадались

только мальки, костлявые, одни скелетики. Кое-кто промышлял по крестьянским огородам. Это требовало мужества: можно было получить заряд дроби в спину.

Младшие, мелюзга, совсем бы захирели, если бы не Василий Семенович, учитель естествознания, "естества", как у них говорили. Маленький, козлобородый, похожий на гнома. Собирал детей и вел их в лес. Учил их добывать себе пищу. И тут же давал им уроки, читал свои лекции-проповеди. "Природа, - учил он, - не оставит в беде человека. Надо только ее любить, уметь к ней прислушаться".

Василий Семенович знал по имени каждое дерево, каждую травку, каждый гриб. Знал, что можно есть, а чего нельзя. Под его руководством ребята собирали, варили, пекли и ели. Непривычная, но еда. Каша из стручков акации. Печеные желуди. Корни репейника, вкусом и сладковатостью похожие на морковь... День и ночь не погасала на кухне огромная плита. Топили хворостом, в лесу его было много, а вот спичек не было. Раз зажженный огонь надо было хранить.

Сколько, оказывается, на свете съедобного! Но всего интереснее - грибы. Самые таинственные из растений, сокровенные, лезущие на свет из моха, из пней, из завали прелых листьев. У каждого свои привычки, своя любимая почва, свой патрон - дерево.

Оказывается, то, что мы привыкли называть "грибом", - это и не гриб вовсе, а только его "плодовое тело". Само растение - это грибница, иначе "мицелий". Она ветвится под землей длинными белыми нитями, оплетает древесные корни. Если не вытаптывать грибницу, грибы образуют так называемый "ведьмин круг" Василий Семенович такие круги находил и показывал.

До Василия Семеновича Федя знал в лицо только некоторые из грибов, самые известные: белый, подберезовик, подосиновик, ну сыроежка, ну рыжик... А оказалось, что разных грибов великое множество. "Сорок сороков", по словам Василия Семеновича. И что самое важное, почти все они съедобны! Вот это было открытие, обогатившее его на всю жизнь. Те грибы, которые он считал "поганками", сбивал и растаптывал, стали желанной добычей, приобрели имена. Уж на что ядовитее с виду, например, гриб-зонтик, "мухомор наоборот" - белый с коричневыми чешуйками, с оборкой на статной, твердой ноге. Прямо-таки лесной разбойник - крупнее всех, выше всех. Враг! Так вот, этот "враг" оказался не только съедобным, но и удивительно вкусным! Да он ли один? Кольчатый колпак, чернильный гриб, рядовка - повторяли ребята за Василием Семеновичем. По-настоящему ядовиты были только немногие, редкие, выродки из грибов. "Их так же мало, как злодеев среди людей, - пояснял Василий Семенович, - но их надо знать и остерегаться". Среди "злодеев" всех злей была страшная даже на вид бледная поганка. На нее Василий Семенович указывал тонким, прямым пальцем в предупреждал: "Ядовита смертельно!" Но сбивать и растаптывать даже ее не позволял: "Природа сама знает, что ей нужно, а что нет".

Да, в этих лесных походах Василий Семенович не только учил ребят своей "полезной ботанике", но и воспитывал их. Не ломать веток! Не рвать цветов! Прикасаться к природе только для еды, а не для забавы... Модного сейчас слова "экология" еще не было в обиходе. Василий Семенович предвосхитил будущее...

Самой верной, самой преданной его ученицей была Варя. Чумазая, пухлогубая, всегда шла рядом и чуть-чуть позади, почтительно неся его "ботанизирку". Именно тогда она полюбила ботанику, будущую свою специальность.