Фехтовальщица
Шрифт:
— Скажите, Евгения, а это правда, что под домом Марка Монрея проходит какая-то аномалия?
Вся четверка забилась в такси и, укрывшись там, поехала в город.
— А где отец? — забеспокоилась фехтовальщица.
— Дома, — ответила Марина Дмитриевна.
— Дома?
— Да, мы снова вместе. Он вернулся. Сама понимаешь… Синдром общего несчастья.
— Какого несчастья? Я же звонила Алисе и говорила, что у меня все хорошо. И после разве вам не сообщали?
— Что ты, что ты? Разве это все хорошо? Кто такой этот твой неожиданный
— Что «по-человечески»? Ты же сама всегда любила Грина, мама!
Встречи с отцом Женька боялась больше, чем встречи со всей полицией мира, и, как оказалось, не зря. Отец встретил беглую дочь суровым взглядом и дал ей звучную пощечину. Подруги тотчас побежали домой, а Женька, схватившись за щеку, зыркнула в сторону отца, словно волчица… Он вдруг закрыл лицо рукой и, будто раненый, опустился на стул. Фехтовальщица присела рядом. Они обнялись.
— Прости, — сказала девушка.
— И ты, — ответил Вадим Николаевич.
Потом все сели за стол и выпили за ее возвращение, хотя праздник по поводу этого события получался каким-то странным. Отец не понимал, почему дочь бросает фехтование, ее помолвку воспринимал, как временную блажь, а замужество, как авантюру.
— Это все вы, сударыня! — кричал он на Марину Дмитриевну, которая немного успокоилась и теперь счастливо улыбалась. — Это все ваши искусствоведческие выверты!
— Ты забываешь, что твоя дочь — девушка.
— Она — фехтовальщица! У нее дар!
Женька улыбнулась — она уже где-то слышала подобный спор и эту категоричную фразу.
— А этот профессор? — продолжал возмущаться отец. — Кто он такой? Какое имел право?
— Я сама поехала с ним, — сказала фехтовальщица. — Успокойся.
— Сама… Он мошенник!
— Он писатель.
— Тем более!.. Я еще тогда понял… А что у тебя на шее? Тебя душили?
— Это осталось после аварии, пьяный водитель наехал.
— Вот! Тебя там еще и чуть не убили!
Марина Дмитриевна еле успокоила мужа, однако он все-таки был настроен воинственно и надеялся спасти дочь от опасного, по его понятиям, замужества.
— Я решил, что ты никуда не поедешь, — сказал он на следующий день.
— Что значит, ты решил, папа?
— Помолчи! Наймем репетиторов, ты доучишься, сдашь экзамены и отправишься в Москву, как я планировал.
Фехтовальщица махнула рукой и ушла к Алисе. У той снова была Кристина. Подруги обнялись.
— Ну, давай, рассказывай, — посадила перед собой Женьку Алиса.
Женька ничего не скрыла. Она доверяла Алисе, а Кристина была девушкой несерьезной, поэтому ее рассказам все равно бы никто не поверил.
— Отпад… — прошептала Кристина, когда фехтовальщица закончила, и попросила потрогать ее шрам под шарфиком. — Во, ты оторвалась!…
— А как ты позвонила оттуда? — спросила Алиса. — Отец сказал, что им не удалось определить номер.
— Окно само создает защитные коды.
— Слушай, а если бы этот
— Ну, тогда бы… все.
— Что «все»?
Женька пожала плечами, криво усмехнулась и посмотрела на небо за окном.
— Отпаад!.. — опять со смесью восторга и ужаса прошептала Кристина.
— Этот твой профессор — маньяк, — сказала Алиса. — Так играть твоей жизнью!
— Монрей тут не причем, я сама согласилась играть своей жизнью.
— Все равно, если твой отец узнает про все это, профессора посадят, а если не посадят, то он сам его прикончит.
— Для этого надо сначала найти Окно. Мой отец — прекрасный человек, но ему оно не откроется.
— А знаете, я тоже туда хочу! — вдруг вскочила с дивана Кристина.
— Ну и что ты будешь там делать? — усмехнулась Алиса. — В «Красном чулке» работать?
Подруги засмеялись. Кристина, в самом деле, долго не продержалась и разнесла историю фехтовальщицы по всему городу. Кто-то покрутил пальцем у виска, кто-то отмахнулся, кому-то она показалась занятной, но всерьез к этой истории никто не отнесся. С некоторой долей подозрения посматривал на фехтовальщицу только капитан Лапин, но и он опасался продолжать дело, основываясь на таком бредовом материале.
Отец велел Женьке возобновить тренировки и готовиться к сборам, но на днях прилетел Эдмон, отчего поведение Вадима Николаевича стало еще более воинственным.
— Что им там, своих баб мало? — возмущался он. — Ишь, пижоны! Костюмчики по миллиону нацепили — и думают победители!
— Эдмон занимается делом, Вадим, — возражала Марина Дмитриевна.
— Делом!.. Деньгоделаньем они там занимаются, а не делом! Он почему прилетел? Думаешь, Женька ему нужна? Слышала? Ресторанчик в Москве его интересует!
Отец, как и некогда де Санд, не понимал, зачем его дочери нужен этот надушенный чужак и чему тот улыбается. Его не подкупило даже то, что Эдмон неплохо говорит по-русски. Он видел в этом какой-то хитрый ход, который был нужен для того, чтобы украсть у него самое дорогое и кричал, что его дочь не продается. Когда же Марина Дмитриевна пригласила их за стол, то обстоятельства обеда у «господина де Шале» стали повторяться с точностью до наоборот. Вадим Николаевич не верил Монрею и требовал ответить, зачем ему нужна его дочь, а Марина Дмитриевна улыбалась и сглаживала углы.
Однако, несмотря на резкие замечания в свою сторону, Эдмон держался с истинной светской выдержанностью. Он выставил на стол дорогое вино, а потом преподнес будущему тестю коллекционную шпагу. Вадим Николаевич опять проворчал что-то про «не продается», но от такого подарка отказаться не смог. Он, как будто, начал понемногу смиряться, хотя жгучая досада и мысль, что теперь не он будет главным мужчиной в жизни своей единственной дочери, еще явственно читалась в его колючих глазах. Он, совсем как де Гард, проигравший бой де Санду, вдруг несколько сник и попросил Марину Дмитриевну налить ему водки.