Фемида Overclock

Тропов Иван

– С-сукина кошка!
– довольно пробормотал водитель.
– Понакупали прав, накрашенные куклы, а машину водить не научились, на спину через колено!

И Леха понял, где он слышал этот голос.

А под рукой напряглась Алиса. Осеклась на полуслове. Застыла, как манекен.

Ее лицо исказилось - и она рванулась вперед, к водительскому сиденью.

Но Леха среагировал быстрее. Он перехватил ее руку, обнял ее, прижал к себе... Надо остановить ее. Сейчас, пока не поздно. Если она сорвется сейчас, все окажется зря. Все, и с таким трудом добытая свобода...

И он держал ее, крепко прижимая к себе - потому что это уже не игра. Здесь не бывает сейвов, и ошибок здесь не прощают. Он коснулся губами ее уха, открыл рот - он хотел прошептать ей, что иногда надо переступить через себя, надо вытерпеть, переждать...

Но так ничего и не сказал. Смог бы он сам удержаться, если бы встретил сейчас того помощника-депутата? Смог бы он сам переступить через себя? И если смог бы - остался бы он самим собой? Ведь если простить такое...

Может быть, он и смог бы - удержаться. Но что толку? Ведь ненависть никуда не исчезнет. Боль не растворится. Если ее не выпустить наружу, она уйдет глубже и пустит там корни. И будет разъедать изнутри, словно щелочь, вытравливая из души все хорошее - что там еще осталось...

Алиса, дрожа от напряжения, пыталась вырваться. От ненависти ее руки застыли, будто закостенели, превратились в две когтистые лапы. Глаза горели, как не знающие жалости глаза птицы-хищника... Та гарпия никуда не пропала. Она осталась с Алисой. И если ее не выпустить сейчас - она останется внутри навсегда...

Леха крепко прижимал к себе Алису - но не мог ничего сказать. Не находил слов. Потому что выхода не было. Оба пути плохи, и еще неизвестно, какой из них хуже... Что бы он ни попытался сделать, он все равно проиграет.

Время словно остановилось. Машина ползла по мосту, в боковом окне показался памятник Новой России. Огромный жестяной истукан, в пустой голове которого есть кафе,

а в одном из глаз - открытая смотровая площадка. Леха вдруг понял, что знает, чем кончится этот день...

И тут где-то в мозгу словно прорвало плотину. Нахлынула ярость. Дикая, ослепляющая ярость. Да какого дьявола?! Нет, он не сделает это! Он не бросится сегодня вечером с этого памятника, выпив для храбрости кофе с коньяком. Нет уж! К черту! К дьяволу этот мир, навсегда изломавший ее душу. И ее, и его собственную. Он не будет сдаваться - он будет мстить. Этому Саксисту, за рулем "Волги". Тем, кто мучил его в "Генодроме". Тем, кто организовал эту паскудную игру. Всем вокруг, кто все это время спокойно жил и улыбался, ни во что не вмешиваясь, старательно не замечая ничего вокруг себя... Всему этому гребаному миру, где с людьми может случиться то, что случилось с ними!

И прежде, чем окончательно утонуть в этом море ярости, он еще успел подумать, что если бы процессор мог чувствовать, он чувствовал бы себя именно так - за миг до того, как лопнуть от перегрева...

А потом - через миг и вечность - что-то изменилось.

За Алисой, с пластиковой ручки над дверцей с ее стороны, свисала на веревочке мягкая игрушка. Между ними с Алисой - и далеким Штукадюймовочкой раскачивался, как маятник, крошечный буйволенок. Сшитый из разноцветных шерстяных лоскутков, с маленькими черными глазками-бусинками, с крошечными мягкими рожками; смешной, неказистый и совсем не страшный - но с ужасно упрямым выражением на морде.

И наваждение отступило.

Нет, так нельзя. Это не игра. Это реальный мир, и здесь нельзя ошибиться. Потому что в этой чертовой демо-версии нет сейвов... И тогда Леха стиснул зубы и тихо выдохнул:

– Перестань, Лис. Перестань.

Он по-прежнему не видел выхода. Но одно знал твердо: он должен найти его. Теперь он отвечает не только за себя. И у него нет права на ошибку.

Он должен найти выход.

И он найдет.