Феникс
Шрифт:
Знал твердо другое. Нельзя. Ему нельзя.
Полковник сказал. Там. В комнате с настольной лампой под зеленым абажуром. Лицо было тоже зеленоватым у полковника и плохо различалось. Лишь сдвинутые брови, нависшие над усталыми глазами, ясневели. Именно ясневели, а не темнели. Темными были глаза.
— Будьте самым обыкновенным. Неприметным.
Добавил:
— Даже плохим будьте. Но не особенно.
И еще:
— Не злить их.
— Кого?
— Немцев… Немцев вообще.
Немцев вообще — это значит всех. И всегда. Не противоречить системе. Именно системе.
6
«И умереть нельзя. То есть можно. Легко потерять жизнь, когда в лицо и в спину постоянно смотрит автомат». Об этом подумал, роя могилу для рябого. Шестеро рыли. Больше двух-трех лопат никто из шестерых не в состоянии был одолеть. Задыхались. Сердце едва справлялось с обессиленным телом, где уж там работа! Рыли, а рядом лежал, как-то скрючившись, уже остывший давно рябой. Кровь тоже застыла. Обветрилась. Почти синей лентой лежала на руке.
Умереть нельзя. Опять-таки ему, лейтенанту.
— Ваша смерть исключается, — сказал полковник в той же комнате с зеленым абажуром. И на другой день повторил, прощаясь: — Смерть недопустима. Запомните это. — Вздохнул как-то странно, грустно даже. Видимо, умирали. Кто-то погиб уже на пути. На таком же пути. — Это, если хотите, самый высокий приказ. Приказ Родины…
Они вырыли все-таки могилу. Старались. Удивительно, но хотелось уложить товарища поудобнее. Хоть здесь, в земле. Страшное, леденящее сердце желание — сделать приятное уже неживому. Будто о себе думали: как там в холодной, мокрой матушке-земле. Зябко! Положили бережно. Не глядя закопали. Больно смотреть, как падают комья на лицо, на глаза.
А я не имею права умирать…
Я — не умру.
И он сказал круглолицему: «Меня не расстреляют». Верил, когда говорил.
Их накормили. До того, как начали рыть могилу. Всех. Баландой, конечно. Дали еще кофе суррогатный, неизвестно из чего приготовленный. Ели у склада станционного, усевшись на железные трубы, сложенные для отправки в Германию.
Отпивая из консервной банки баланду, глотками маленькими, чтобы продолжить удовольствие, он изучал немцев. Ему надо было изучать.
Эсэсовцы. Обычные лица. Вернее, обычные по линиям. И в то же время чем-то отличные от гнусавого или унтера щупленького. Здоровее, во всяком случае. Румянец на щеках. Глаза спокойные. Равнодушные. Еще что?
Нет, ничего особенного его наблюдение не открыло. Ничего. Напрасно он пытался сделать обобщение, установить закономерность.
Немцы тоже наблюдали. Тоже изучали. Закономерность они применили сразу.
— Офицер? — спросил старший из эсэсовцев, стрелявший в рябого. Стал рядом с лейтенантом и посмотрел пристально на его петлицы.
Это был первый вопрос, обращенный
— Лейтенант.
— О-о!
В тоне, каким эсэсовец произнес долгое «о», звучало и удивление, и уважение. Последнее, пожалуй, было ощутимее. К тому же немец посмотрел с интересом на петлицы, на кубики, округлил глаза, вздернул уголок губ. Видимо, это означало предел изумления. Больше того, офицер чуть огорчился сам-то он имел звание лишь главного фельдфебеля — гауптшарфюрера — и ожидал повышения. Чин лейтенанта был близкой мечтой, но пока что мечтой.
— Гут, — несколько смущенно, с легкой обидой выдавил эсэсовец.
Прежде чем отойти, спросил для формальности, не ожидая положительного ответа:
— Шпрехен зи дойч?
Молчание. Отрицательное движение головы.
— Гут.
Ничего не изменилось. Ничего не дал разговор с гауптшарфюрером. Ни лейтенанту, ни эсэсовцу. Удовлетворенное любопытство — и только. Зато круглолицего это заинтересовало.
— Тебя или шлепнут, — сказал он деловито, — или поставят старшим.
— Точно? — сыронизировал лейтенант.
— Точно.
— А что лучше, по-твоему?
Круглолицый завистливо вздохнул! Должно быть, он верил в удачу. Для себя.
— Еще спрашиваешь!..
Перед тем как им стать в строй — опять по трое, как и прежде, — круглолицый сказал печально:
— Я знал, что рябой умрет…
Лейтенант поправил:
— Его убили.
— Это все равно… Кто плачет над песней, тому не жить.
Они стали рядом: лейтенант в середине, круглолицый справа, в двух шагах от конвоира. Гауптшарфюрер обходил колонну, придерживая большой массивной ладонью пистолет. Сейчас должна была прозвучать команда: «Ма-аш!» Пленные тихо переговаривались, переступали с ноги на ногу. Стоял легкий гомонок, смешанный с чавканьем грязи под сапогами. Этим шумом и воспользовался лейтенант, задал круглолицему вопрос, давно мучивший пленных.
— Куда дели слепого?
— Их спроси… Немцев.
— Ты лучше знаешь.
Круглолицый поежился.
— Дели куда надо… Без света ведь все равно…
Прижал глазами лейтенант негодяя. Черными, злыми, ненавидящими. Прижал к земле, опустился тот, ниже вроде стал. И еще словом зажал:
— Тебя-то хоть накормили?
— Не смей…
Шагнули вдоль полотна. Почти по насыпи. Утопили ноги в размягшем песке. Поплыли сапогами. Тут прошипел круглолицый:
— Ты коммунист… Коммунист!
Никто, кроме лейтенанта, не уловил этого шипения. Как-то слилось оно с чавканьем глины, с шумом шагов, с ревом близких паровозов, со свистом пара и звоном буферов.
Прошли мимо, почти мимо свежей могилы рябого. Засветлела желтой сыпучей горкой за рельсами, ближе к леску редкому. Все глянули на холмик. Кое-кто шапку приподнял, кто только рукой коснулся. Лейтенант коснулся — честь будто отдал.
Круглолицый тоже глянул. Просто. А может, и не просто. Глянул и отвернулся, ровно от свежей земли шел знобкий холодок.