Феномен Табачковой
Шрифт:
Возрастной барьер? Но разве ты не заметил - мы давно перешагнули его. Порой кажусь себе намного старше тебя. За те месяцы, что мы вместе, твой духовный опыт чудесным образом перелился в мой, и сердце мое теперь стучит тяжелей и медленней. Знал бы, как мне грустно, когда, на миг перевоплощаясь в тебя, вижу, как река времени подхватывает нас обоих, кружит в своих водоворотах, и ее быстрые течения стремятся оторвать нас друг от друга Тогда я крепче обнимаю тебя, и чудится, будто ты - мой большой, взрослый сын.
Двадцать лет назад у школьной учительницы пения Веры Герасимовны Завьяловой родился
Женщина мечтательная, экзальтированная, Вера Герасимовна рискнула назвать своего ребенка именем мифического певца Орфея, тайно надеясь, что необыкновенное имя принесет сыну счастье. Склоняясь над кроваткой Орфея, она испытывала известные только матерям умиротворенность и тревогу за это ангелоподобное существо со светлыми локонами и пушистыми ресницами.
Уже в ту пору ей представлялось множество прекрасных профессий, которые ее сын мог украсить своим приобщением к ним. Но вновь и вновь останавливалась на профессии музыканта и с девяти месяцев подносила малыша к пианино. Орфей бессмысленно ударял по клавишам, а ей в случайных звуках чудилась избирательность, доказывающая гениальность мальчика. В квартире часами звучали пластинки с произведениями Шуберта, Моцарта, Дебюсси. Орфей еще не умел разговаривать, но уже брал у матери уроки сольфеджио, приводя в восторг соседей и знакомых своими протяжными: "ми-и-и! фа-а-а! ля-а-а-а!"
Мальчик и впрямь оказался способным к музыкальным наукам. Одновременно с обычной школой закончил музыкальную, потом и музучилище, научился играть на нескольких инструментах. Но со временем Вере Герасимовне пришлось смириться с не такой уж страшной правдой, что из Орфея знаменитости не выйдет. С некоторым запозданием она стала внушать сыну мысль о благе быть просто хорошим человеком.
Однако Орфей не хотел быть просто человеком. Он хотел быть талантом. И от такого несоответствия стремлений и возможностей его жизнь на двадцать шестом году дала трещину.
Судьба смилостивилась над бедной Верой Герасимовной: она скончалась от перитонита, не узнав, что Орфей завалил экзамены в Одесскую консерваторию и зачислил себя в разряд неудачников.
Как это обычно бывает, беда не приходит одна. Вскоре был распущен театральный оркестр, и контрабасист Завьялов оказался не у дел. Пару месяцев, скрипя зубами, он играл полечки для детсадовских малышей, зато познакомился со своем будущей женой Мариной, которая работала в детсадике воспитателем. У Марины был родственник - преподаватель музыкальной школы, и вскоре Завьялов там же преподавал общее фортепьяно баянистам.
Учитель из него оказался никудышный. Нервы его чуть не лопались, когда, скажем, вместо стаккато, пальцы учеников судорожно раскорячивались на клавишах или аккорды вопили ужасными диссонансами.
– Легче, легче, бемоль в твою душу!
– стонал он, затыкая уши пальцами.
– По-твоему, это си-диез? Шимпанзе-шизофреник - вот ты кто!
– снижал он голос до зловещего
О таком ли будущем для сына мечтала Вера Герасимовна! О таком ли будущем мечтал он сам, едва не с пеленок гоняя гаммы и играя чуть ли не на всех инструментах, существующих в мире? Белая манишка, черный фрак, вознесенная над головою дирижерская палочка - милые сны юношеских лет!
– Человек тем и прекрасен, что стремится к невозможному, - неуклюже успокаивала его Марина.
– Мало ли кто в ком погиб. Я, к примеру, мечтала стать мороженщицей.
Орфей долго хохотал над этим признанием и на время успокаивался, сраженный житейской мудростью. В конце концов что ему надо? У него целы руки-ноги, великолепная жена, похожая на киноактрису, двое замечательных ребятишек. Кто-то срывает лавры на конкурсах? Пишет музыку? Ездит по заграницам? Ну и пусть, пусть. Баловней судьбы так мало, что не стоит огорчаться.
– А подай-ка сюда кифару, - с усмешкой бросал он жене. И Марина радостно срывала с гвоздя гитару. Она любила семейные вечера с тихим бряцаньем струн и дуэтом их негромких голосов, чтобы не разбудить уснувших детей. Сидели, прижавшись плечами друг к другу, и было так уютно, так хорошо.
– Ничего, Мариша, - говорил он.
– Как-нибудь выберу время, напишу песню, и ее подхватят все эстрады. От одной песни можно стать миллионером.
– Разве мы плохо живем?
– хмурилась Марина.
– Детка, мне жаль тебя, ты не знаешь, что такое жить хорошо.
– Он воодушевлялся; - Предположим, песня и в самом деле удалась. На манер Тухманова. Только бы найти поэта подходящего.
– Перебирал в уме местных авторов и тяжко вздыхал: - Не подходят!
– Возьмем что-нибудь у Цветаевой или Сильвы Капутикян, - загоралась его идеей Марина.
– Да мало ли поэтов на свете!
Орфей задумывался и опять отрицательно качал головой.
– Не подходят. Чего-нибудь свеженького хочется. А еще лучше написать оперетту, всего одну. Но такую, как, скажем. "Белая акация" или "Севастопольский вальс". И все. Можно на службу не ходить, потому как образуется ежемесячная рента Заманчиво? А что, не боги горшки обжигают!
– И что дальше?
– интересовалась Марина.
– Что? Да, господи... Как что?!
– Завьялов не находил слов, отбрасывал гитару, вскакивал и, яростно жестикулируя, начинал бегать по комнате. Нет, ты наивный человек. Спрашиваешь, что?
– А в самом деле, что? У нас ведь почти все есть.
Завьялов плюхался на диван лицом в подушку и беззвучно трясся в смехе. Потом опять вскакивал и, поднеся к Марине пятерню, загибал пальцы:
– "Жигули" - раз, дача у моря - два. Поездки по стране и за рубежом. Одеть ребятишек и себя во все наимоднейшее. Да боже ты мой, мало ли!.. И, прикрыв глаза, видел себя за рулем или в шезлонге на скромной собственной даче где-нибудь под Коктебелем или в Ливадии. А поклонницы! Нет, Марина по-прежнему будет его путеводной звездой, но у популярной личности не может не быть поклонниц. И это вовсе не безнравственность. Наоборот, поклонницы еще и будут благодарны ему, как его мамаша осталась навсегда благодарна приехавшему на каникулы курсанту.