Феномен
Шрифт:
Более года работали мы теперь бок о бок на токарном участке. И, естественно, помня о прошлом, очень быстро сдружились (тем более что на участке нас было всего двое). Теперешние отношения уже не ограничивались работой: зачастую после смены, особенно в конце недели, мы шли куда-нибудь в рюмочную, где любили посидеть за кружкой пива или стаканом портвейна.
До сегодняшнего вечера мне казалось, что годы нисколько нас не изменили. Иван, как и прежде, балагурил на разные темы, легко переходя с одной на другую, много рассказывал и продолжал блистать эрудицией. Теперь его занимало
— Десять лет назад подумать нельзя было, что видеомагнитофоны так быстро сойдут со сцены! — рассуждал он, бывало. — А сегодня кажется, что DVD — навсегда. А глядишь, через несколько лет и дивидишки станут музейной редкостью. Хотя с другой стороны — вряд ли: информации на них много, и хранятся диски лучше, чем кассеты.
Очень переживал он за статус Плутона — чем стоит считать его в свете новых астрономических открытий. Ностальгическая любовь к девятой планете соседствовала здесь с признанием объективных причин разжалования ее в ранг астероидов.
— И все ж я оставил бы как есть, — говорил он. — Ведь открывали его именно как планету! Да и большой он все-таки для астероида. Или пусть так и будет: планета-астероид Плутон — двойной статус, вроде двойного гражданства!
Меня по-прежнему поражало, насколько интересны ему такие проявления природы, которые никого не волнуют и никаким образом не влияют на жизнь. А ему, похоже, было интересно говорить именно со мной как раз потому, что я, в отличие от других, его слушал и даже временами высказывал свое мнение.
— Ты вот говоришь, что в дальний космос человек скоро полетит, а я с тобой не согласен. Не скоро еще случится качественный скачок, при котором эти полеты будут иметь смысл! А пока — людям и на земле мышиной возни достаточно, чтобы деньги на ветер бросать! — как-то горячо (отчасти — под действием вина) кричал он мне. — А все равно ты — единственный, кто со мной спорит. С сыном пробовал как-то про космос говорить: а у него одни НЛО да пришельцы на уме. О работе, правда, серьезно думает. Хочет делом заняться. Молодец он у меня…
Почему-то именно это короткое замечание о сыне всплыло сейчас в памяти. Эдакий заоблачный полет, плавно сошедший в пешую шоссейную прогулку. Блеск в глазах, резко уступивший место дымчатой пелене, азарт, сменившийся безразличием. Я внезапно почувствовал, насколько одинок Иван в жизни. Дети выросли и отдалились. Жена? Здесь тоже что-то было не так, как прежде. Я не раз видел Нину в последнее время и мог утверждать, что она все еще привлекательна, несмотря на годы. «Молодые — все хорошенькие. А красивая женщина и в 50 будет красивой», — сказал как-то он 15 лет назад. Теперь я был с ним согласен, хотя ничего подобного он больше не говорил…
Он не прочь был поговорить о женщинах, и, как я понял, имел неплохой «послужной список». Несколько раз интересовался моим мнением по поводу супружеской неверности. Странным образом я, женатый в третий раз, оказался в этом вопросе для него почти что гидом. Я рассуждал, а он слушал,
Иван пережил какую-то личную драму. Разочарование. Вероятно — узнал какие-то тайны своей жены. Любовь оставалась, но что-то из нее ушло. Любовь ушла, но что-то сохранилось. Две стороны одной медали. Эрудиция и живой ум никак не помогали разрешить проблему в этой ситуации. Есть привычка, привязанность, даже — влечение… Но — нет какой-то мелочи, вносящей в отношения радость. Того, что связывает молодых влюбленных: не знание, не умение видеть и понимать, а слепая вера, способная вести на подвиг и даже на смерть ради любимого.
Я невольно задумался о Нине в роли жены. Заданные смолоду отношения, в которых Иван боготворил ее, не могли сохраниться надолго. Он был слишком умен, чтобы вечно любоваться красотой любимой куклы. Нина куклой и не была, но, оказавшись живым человеком, открылась ему со временем не такой, какую он ждал.
Для его — по-прежнему юношеского — ума Нина была слишком стара, и мудрость ее теперь отдавала смертной тоской. Ему было скучно и не видно путей, чтобы развеять эту скуку.
Я долго лежал, уставившись в третью полку, замечая, что мысль моя течет сама по себе, все более отдаляясь от сопровождающих ее эмоций. Словно землю из окна летящего над землей самолета, рассматривал я душу товарища по работе, замечая детали, но никак на них не реагируя. Затем, кажется, заснул…
Первый день в Москве, встреча с друзьями, куча новостей… Легкое опьянение, быстро перешедшее в довольно сильное… Первые прогулянные лекции, за ними вторые, третьи…
Наконец собираемся с духом, начинаем учиться. Лишь через неделю вспоминается Иваново поручение. Страшное искушение никуда не ходить, а потом что-нибудь наврать. Но нет! Уж назвался груздем — так полезай со своим уставом в чужой монастырь! Деваться некуда!
И, поднявшись однажды на полтора часа раньше соседей по комнате, я отправляюсь на улицу Фадеева, надеясь провернуть дело так, чтобы еще успеть к первой паре. Доезжаю до Менделеевской и выбираюсь на поверхность. (С Новослободской ближе, но я не хочу отказывать себе в удовольствии, если уж представился случай, пройтись по незнакомым московским районам.)
Несколько кривоколенных улочек, и я на месте. (Знаю, что в Москве есть Кривоколенный переулок, но на мой — саранский — взгляд, здесь едва ли не половине улиц можно дать такое название.) Раздеваюсь в гардеробе, надеваю поверх ботинок пластиковые бахилы и поднимаюсь по широкой лестнице на второй этаж. Занимаю очередь в регистратуру, опасаясь (и тайно надеясь), что когда до меня дело дойдет, дама в окошке скажет что-нибудь вроде «Пусть обращается сам». Однако чем дольше стою, тем меньше тревожусь: каждого выслушивают внимательно, просят подождать и потом, по мере получения информации, подзывают обратно и разъясняют все подробно и толково.