Фэнтези-2005
Шрифт:
Через год после смерти Девы Святейший Папа прислал буллу, дозволяющую венчать спасителя Олбарии на царство. Церемонию собирались провести в соборе Святого Квентина, но Джеральд сказал, что он наденет корону в Грэмтире в годовщину гибели Эдмунда Доаделлина или же обойдется без церковного благословения. Папский нунций кардинал Валентино Паголо был весьма недоволен, но Олбария встала на сторону своего кумира, и папский посланник уступил.
В день коронации боярышник на могиле Джейн и Эдмунда расцвел, нунций счел это знаком свыше и донес сие до Святого Престола. Папа внял голосу высшей воли и причислил
Джеральд Первый дожил до семидесяти лет, он умер в начале зимы, не оставив завещания, но его положили рядом с Джейн, а на исходе лета над их могилами вновь расцвел боярышник и с той поры цветет каждый год. Цветет не весной, но осенью, в день, когда погиб последний Доаделлин, в день похорон святой Джейн, вдень, когда папский нунций и архиепископ Лоумпианский провозгласили Джеральда де Райнора королем Олбарии и Изумрудного Острова.
— Расскажите еще, — попросил сэр Родерик Эсташ.
— Завтра, а сейчас вы займетесь арифметикой, — учитель поднялся и вышел, оставив Рори наедине с режущим сукно негоциантом, а Вирджи с яблоками, которые следовало разделить между тремя кузенами.
Брат и сестра переглянулись, вздохнули и принялись за уроки, хотя мысли их витали на Айнсвикских холмах, ставших для них реальней шумящей за окном улицы. И они были правы, потому что поняли в этот день главное: в этом мире есть и то, во имя чего стоит жить, и то, во имя чего не страшно умирать.
Они были, эти дети, учили свои уроки, ссорились, мирились, замирали над старыми легендами потому, что много веков назад Джеральд де Райнор превозмог свою боль и поднял меч Доаделлинов. Король давно ушел в небытие, но осталась страна, которую называют Олбарией, и в ней по-прежнему умеют любить, прощать и, если нужно, сражаться.
— Рори, — леди Вирджиния отложила перо и подняла голову от тетради, — давай вечером поиграем. Ты будешь Золотым Джеральдом, а я — святой Джейн.
— Давай, — обрадовался достопочтенный Родерик и посадил кляксу.
Михаил Харитонов
ГОРЛУМ И ЛАСТАЛАЙКА
"…Однако в староанглийском языке наречие а, означавшее «всегда, вечно», — сокращенная форма от полной формы awa, родственной латинскому aevum и греческому aion, что, вопреки общепринятому пониманию этого слова…» — Толкиен потянулся за линейкой. Тонкая полоска китайской бронзы легла вдоль строки. Профессор чуть помедлил, потом одним взмахом вычеркнул из рукописи ненужный период. Подумал о том, что ему хочется йогурта и апельсинового сока, а в доме есть только холодная индейка и несколько перезрелых бананов. К тому же за едой нужно идти в дом. Нет уж, не по такой погоде. Лучше сварить кофе на спиртовке.
С улицы донесся далекий звук хлопающей на ветру парусины. На крыше зашебуршились вороны.
Профессор вытянулся в кресле и зажмурился, внимая шуму дождя и грохоту вороньих лап по жестяной кровле. Лучший дар Илуватара смертным — одиночество. И еще, пожалуй, мужская дружба. В сущности, это одно и то же.
Надо будет посвятить статью Дэвиду. Кто о нем сейчас помнит?
Ветка клена осторожно коснулась оконного стекла, помаячила немного в окне, потом пропала.
Все-таки этот маленький кабинет в старом гараже, вне дома, — самое любимое его место. Раньше он прятался здесь от Эдит. В последние годы она стала совсем невыносимой. Почему женщины не хотят принимать жизнь, как она есть? Он делал то, что должен был делать. И достиг успеха. Что касается цены, то за это обычно платят гораздо дороже, она должна бы это понять… В конце концов, он всего лишь человек.
Впрочем, Эдит хорошо готовила кофе. И белье всегда было по-настоящему чистым, не то что теперь.
Толкиен кожей чувствовал, что рубашку пора менять. Или это ему теперь надо чаше брать ванну? В последнее время он стал ощущать в своем дыхании неприятную примесь — кисловатый запашок больных внутренностей. Н-да, это старость. Странное время: ничего не хочется, только длиться и длиться, как вода в реке. Жить. И все. Ну, или почти все. Есть еще некоторые вещи, которые…
Все, хватит, об этом не надо думать. Закругляемся с вводной частью.
«…Сочетание индоевропейского ne и а в староанглийском дало наречие na, «никогда». Вместе с существительным wight, «существо», оно породило слово nawiht со значением «ничего», которое перешло в noht и развилось в форму постглагольного отрицания, not».
Профессор усмехнулся: в книге он воскресил давно умершее wight, использовав его для именования нежити, живущей в курганах, barrow-wight. Красивое, весомое слово, достойное Оксфордского словаря.
Профессор вновь занес перо над бумагой — и тут незапертая дверь распахнулась настежь. В комнату ворвался вихрь, пронесся над письменным столом, разворошил рукописи. Жалобно звякнула бронзовая линейка.
На пороге стояла босая, насквозь промокшая девушка в узеньких шортиках и закатанной на животе майке с надписью: «Who killed Bamby?» У ее ног лежала огромная бесформенная сумка.
— Я промокла, — заявила девушка совершенно будничным голосом. Вошла. Осмотрелась. Подобрала сумку, бросила у порога.
— Дверь только закройте, — проворчал профессор.
Девушка с шумом захлопнула за собой дверь.
— У вас тут миленько, но тесно, — сообщила она, пытаясь отклеить от щеки мокрую прядь цвета воронова крыла. — Можно, я сниму майку? Ненавижу мокрое.
Толкиен подумал, потом кивнул.
— Там у меня сиськи, — предупредила девушка, закрывая за собой дверь. — Можете отвернуться. Или посмотреть хочется?
— Я еще помню, что это такое, но давно не числю в списке интересов, — усмехнулся Толкиен, разглядывая девушку. Без интереса, но внимательно — как невычитанную корректуру.