Ферма
Шрифт:
У Марка был приятель, который работал в галерее современного искусства в восточном Лондоне. Договорившись с ним, я от его имени разослал письма по электронной почте всем университетам и колледжам искусств в Швеции, приложив к каждому несколько снимков, которые сделал в заброшенном маяке, пояснив, что галерея хотела бы устроить персональную встречу с автором работ. Ответы приходили на протяжении нескольких дней — в основном, отрицательные, пока наконец внимание мое не привлекло письмо учителя из Констфака, Колледжа искусств, ремесел и дизайна, крупнейшего художественного заведения подобного рода в Швеции, расположенного в южной части Стокгольма. Он был уверен, что картина на стене принадлежит кисти одного из его бывших учеников, совсем недавно закончившего колледж. Будь преподаватель настроен более скептически, он наверняка задал бы себе вопрос, каким же
Я приехал в столицу накануне вечером, остановился в самом дешевом номере роскошного отеля на набережной и б'oльшую часть ночи провел, репетируя свою роль и штудируя биографии никому не известных новых художников. На следующее утро я уселся в фойе, лицом к входным дверям. Андерс пришел раньше времени и оказался высоким и худощавым молодым человеком в зауженных черных джинсах и черной же рубашке. В левом ухе у него красовалась серьга-гвоздик, а под мышкой он держал папку со своими работами. Мы немного поболтали о его творчестве. Я искренне восхищался талантом Андерса, а о себе наврал с три короба, удивляясь тому, в какого искусного лжеца превратился за последние годы. Но кое-что изменилось. Ложь вдруг стала мне ненавистна, и лишь боязнь потерпеть сокрушительное фиаско удерживала меня от того, чтобы признаться во всем. Не исключено, что Миа вовсе не хочет, чтобы ее нашли. Если я рискну и скажу правду, Андерс может просто встать и уйти.
В соответствии с взятой на себя ролью я постепенно подбирался к тому, чтобы попросить его показать свои работы вживую — настоящие рисунки, которые были слишком большими, чтобы принести их ко мне в отель. Я исходил из предположения, что позволить себе студию он не может. Он наверняка рисует дома, и если Миа убежала с ним, то окажется там или, в крайнем случае, я смогу заметить следы ее присутствия. Моя уловка сработала. Парень смущенно пояснил, что мне придется заглянуть к нему на квартиру, и извинился, что живет далеко от центра, поскольку цены на жилье в Стокгольме очень высоки. Я ответил:
— Гостиница может предоставить нам автомобиль.
За наш кофе я расплатился банкнотой в сто крон, отметив про себя, что на купюре изображена не какая-нибудь знаменитость, изобретатель, например, или политик, а медоносная пчела. Андерс уже встал из-за столика и направился к выходу, когда я обратился к нему по-шведски:
— Подожди.
Я вспомнил, каким ослепительно белым и чистым показался мне на ферме выпавший снег и как у меня затеплилась надежда, что это может стать для всех нас новым началом. И я не собирался возводить здание будущего на лжи.
Свою историю я начал с того, что попросил Андерса не уходить, пока он не выслушает меня до конца. Резкая перемена в моем поведении смутила парня, но он согласился. Но по мере того как я рассказывал, как обманул его, Андерса все сильнее охватывал гнев. Я видел, что он то и дело порывался встать и уйти, но, верный своему слову, всякий раз оставался на месте. Он смягчился, и гнев его сменился печалью, когда я рассказал о взаимоотношениях матери с Мией и о том, что произошло после исчезновения девушки. К концу моего рассказа его недовольство испарилось, хотя он не смог скрыть разочарования, когда понял, что и на этот раз мир не признал в нем задатки великого художника. Но я заверил его, что, будучи простым ценителем, восхищаюсь его талантом, как, кстати, и владелец галереи, электронным адресом которого я воспользовался. Наконец я спросил, нельзя ли мне поговорить с Мией. Он попросил меня подождать в фойе. Ему нужно позвонить. Странно, но мне даже не пришло в голову, что он может не вернуться. Я закрыл глаза и принялся ждать. На душе у меня было легко, несмотря на риск, на который пришлось пойти.
Мы приехали в жилой квартал на окраине города. Криво улыбнувшись, Андерс пробормотал:
— Настоящий художник должен жить в бедности.
Он был романтиком, из тех, кто как раз и способен вдохновить девушку на побег из дома. Мы стали подниматься по обледенелым ступенькам, ступая след в след, поскольку только середина лестничного пролета была безопасной для ходьбы, а лифт не работал. Дойдя до верхней площадки, Андерс вынул из кармана ключи. Пошутив насчет того, что ему принадлежит пентхаус, он распахнул передо мной дверь и перешел на шведский:
— Миа
Я сидел и ждал в гостиной в окружении его картин. Мебели у них было очень мало, телевизора не было совсем, на стене красовался лишь небольшой радиоприемник. Чтобы скоротать время, Андерс начал рисовать. Примерно через полчаса в замке заскрежетал ключ. Выйдя в коридор, я впервые воочию увидел Мию. Тепло укутанная от пронизывающего холода, она выглядела старше своих шестнадцати лет. Я почувствовал, как девушка буквально впилась взглядом в мое лицо, выискивая в нем черты матери. Закрыв дверь, она принялась разматывать шарф. Когда Миа сняла зимнее пальто, я увидел, что она беременна, и едва не поинтересовался, кто же отец ребенка, но вовремя прикусил язык.
Мы втроем уселись в крошечной кухоньке, и деревянный пол, покрытый узорчатым линолеумом, поскрипывал под нашими стульями. Чай мы пили с сахаром, поскольку мед, как я понял, был для молодых людей непозволительной роскошью. Готовясь выслушать правду о событиях минувшего лета, я вдруг ощутил, что боюсь того, что мать ошибалась. Миа начала рассказ:
— Я никуда не убегала. Это Хокан попросил меня уехать. После того как я призналась ему, что беременна, он договорился об аборте. Если я собиралась и дальше оставаться на ферме в качестве его дочери, то должна была вести себя так, как он находил приемлемым. Он утверждал, что беспокоится о моем будущем. Наверное, так оно и было. Но еще сильнее он беспокоился о собственной репутации. Я превратилась для него в позор и бесчестье, перестав быть дочерью, которую он хотел иметь. Я не знала, что делать. Денег у нас с Андерсом было совсем немного. Мы — не безмозглые юнцы. Какие из нас родители? Ну, я почти сдалась и уже готова была согласиться на аборт. А однажды ночью я увидела, как по полю идет ваша мама. Не знаю, что она там делала. Но я вспомнила наши с нею долгие разговоры. Она разительно отличалась от всех остальных. Она рассказывала мне о том, как сама убежала с фермы, когда ей исполнилось всего шестнадцать лет, и у нее не было совсем ничего, а она добралась до Англии, где начала свое дело и обрела семью. Я подумала: вот женщина, которой я восхищаюсь. Она обладает внутренней силой. Перед Хоканом склонились все, кроме нее, и за это он ее возненавидел. И я заявила Хокану, что если не могу оставить ребенка, то уйду. В глубине души я была уверена, что он передумает, когда увидит, насколько серьезно я настроена. Но он согласился. И при этом даже не спросил мнения Эльзы. Она была моей матерью, но повлиять на мое будущее никак не могла. Эльза была очень расстроена. Она пишет мне каждую неделю и регулярно навещает нас, всякий раз набивая холодильник продуктами. Она очень скучает по мне, а я — по ней. — Голос Мии дрогнул и сорвался. Она действительно любила Эльзу. — Она добрая женщина. И всегда была такой. Но она никогда не осмелится возразить Хокану. Она давно превратилась в его служанку. А я не хочу стать такой, как она.
Я спросил у Мии, не она ли в гневе изрубила деревянных троллей Хокана. Но девушка лишь отрицательно покачала головой. Поразмыслив немного, я назвал единственного человека, который мог решиться на такой шаг:
— Значит, это сделала Эльза.
Миа улыбнулась при мысли о том, что ее кроткая и покорная мать вооружилась топором и в щепки изрубила троллей Хокана, но сказала:
— Быть может, наступит день, когда она бросит его.
Я поинтересовался у Мии, почему она напилась на втором празднике летнего солнцестояния, но девушка опять покачала головой. Если она и выглядела пьяной, то только потому, что в тот день узнала о своей беременности. Она просто была потрясена и растеряна. Следующие десять дней она прожила настоящей пленницей на ферме — и эти дни стали худшими в ее жизни. После того как она твердо решила оставить ребенка, Хокан разработал план. Он хотел, чтобы она исчезла. Он не желал объясняться и оправдываться перед местной общиной. Он бы не вынес такого позора.
— Он придумал всю эту историю с бегством, чтобы выставить себя жертвой.
Выходит, мать опять оказалась права. Чтобы сбежать с отдаленной фермы, нужен план, вот только составила его не Миа, а Хокан. Причем план оказался тайным. Детективу Стеллану рассказали о том, что Миа не пропала без вести. Поэтому искать ее никто и не собирался. Объявления о ее пропаже появились в тех местах, где от них по определению не могло быть никакой пользы. В конце каждого месяца Хокан переводил некоторую сумму на банковский счет Мии. Он же оплачивал эту квартирку. Он мог прийти сюда, когда ему вздумается, но до сих пор так и не воспользовался своим правом.