Фес
Шрифт:
Губы пахли лимоном, и мы целовались, пока запах не исчез.
Спальню разделял марлевый полог. Кровать, почти квадратная, была застелена белым покрывалом и продолжалась в зеркале.
На сундуке горел светильник.
Я представил, как на рассвете внесу ее, полусонную. Как отдерну полог и мы ляжем на холодную простыню. Как моя ладонь будет скользить по ее коже. И как ее тело выгнется мне навстречу.
Неизбежность этого события наполняла меня покоем. Мне
– Ты идешь? – За занавеской чиркнули спичкой. – Где ты?
Я услышал потрескивания фитиля, поднял занавеску – и вышел на террасу.
Я вышел на террасу и ахнул – далеко внизу горели сотни огоньков, а над головой мерцали крупные звезды.
– Удивлены? – Пламя свечей колыхалось на низком столе, как стайка рыб. – Это долина…
Она неразборчиво произнесла название.
– …Нижний город – внизу, где течет река, а здесь верхний. Вы не знали?
Я подошел к перилам, перегнулся. Странно, что она снова перешла на “вы”.
– Местные жители, кто побогаче, живут на два дома. – Обстоятельно, словно заглаживая то, что произошло минуту назад, объяснила: – Зимой внизу, где теплее, а летом – наверху. Простая философия.
Кресло хрустнуло, она закинула ногу на ногу. Щелкнула зажигалкой.
– Будете? – В ее пальцах дрожала трубка.
Я затянулся, положил трубку в пепельницу.
Снизу все громче тявкали собаки, и скоро вся долина гудела от лая.
Она перехватила мой взгляд:
– Когда в горах откликается каждая складка, три собаки превращаются в стаю.
– Вы хотите сказать, что собака лает на собственное эхо? – Я услышал свой голос.
– Да!
– Всю ночь говорит сама с собой?
– Почему всю ночь? Всю жизнь.
– Слушайте, а давайте пойдем к ней! – Дым с непривычки ободрал горло, я закашлялся. – Скажем, что никого там нет. Что это эхо!
– А если для нее это смысл жизни? Не растерзает ли она вас, если отнять его? После того как вы откроете ей правду – не перегрызет ли горло? Я бы растерзала…
– А может быть, скажет “спасибо”?
– Истина, как обычно, посередине.
Мы расхохотались, она откинувшись на кресле, я – сбросив тапки.
– В том смысле, что истина черпает из обоих источников.
Собаки затихли, она подняла палец к губам.
Из-под навеса выкатилась гнутая, как расплавленная пуговица, луна. Ее свет тут же заполнил складки гор. Из темноты выступили силуэты вершин и склонов. Они напоминали декорации, грубо вырезанные из картона, а терраса – небольшую уютную сцену.
На свечку спикировал мотылек и тут же упал в лужицу воска.
Следом метнулся другой, третий.
– А ведь это метафора. – Я перешел на шепот. – Схема нашей жизни.
Она сдула мотылька, который трепыхался на столе.
– Знаете, в чем главная особенность их религии? – Поправила фитиль. – Они превозносят верховного бога как властелина мыслей. Не полей, лесов и рек, как в других системах. А мыслей! Любопытно, правда? И удивительно верно. Ведь если мир заключается в разуме, достаточно управлять мыслями. Тогда человек сам вылепит мир – и принесет его к твоим ногам.
Я слушал ее и поражался. Человек, имеющий те же взгляды, что и я, свободно говорил о вещах, выразить которые мне никогда не удавалось. То, что выглядело запутанным в той жизни – что требовало интеллектуального усилия и специального знания там, – при встрече здесь прояснилось. Стало явным само по себе – как будто всегда во мне находилось, но было спрятано. А еще я вспомнил цыганку. И подумал, что с этой женщиной мне так же легко, как с той – в Вене.
– Я пришла к этому с другой стороны, с театральной. Вы заметили, что здесь в каждой деревне по несколько храмов? И что боги в этих храмах изображаются спящими? Гениальный ход главного, правда? Пока боги спят, пусть в них играют люди. Пусть приводят богов в движение – но только мелких, незначительных. Второстепенных. Мне это напоминает репертуарный театр – так умный режиссер мотивирует актера, создавая иллюзию, что от него что-то зависит. Так и здесь, только вместо актеров – люди.
– То есть задолго до Шекспира они открыли что…
– “…а люди в нем актеры”. Да! А теперь давайте представим, для кого играют эти люди. Для кого играют актеры?
– Для зрителя! – Я пожал плечами.
– А если зрителя нет?
– Как на вашем спектакле?
– Да.
– Для себя.
– Давайте начнем с первого – есть ли зритель в этом представлении? И если да, кто он?
– Бог, я полагаю, – тот, верховный.
– Хотелось бы так думать, как хотелось! Но – кто может быть уверенным в этом зрителе?
– Хорошо, тогда можно играть для себя. Капустник.
– А если зал пустой, а играть для себя наскучило? Да и пьеса старая, надоевшая?
– Знаете, если все плохо, актеры снимают костюмы – и идут домой жить обычной жизнью. Себя вспомните, да? Торгуют плетеной мебелью.
– Правильно! Но какую жизнь можно считать обычной людям-актерам в мире-театре? Куда человеку уйти со сцены, когда играть больше нет смысла? Где его дом, где его нормальная жизнь? Где его плетеные кресла? Если даже мыслями его управляют?